Александр Соколовский – Неутомимые следопыты (страница 31)
По листве, по веткам внезапно словно хлестнуло пулеметной очередью. Простучало и стихло. Это из края огромной тучи, стремительно несшейся над лесом, пролились первые крупные капли приближающегося ливня.
Мы с Женькой не знали, что делает у себя наверху странный жилец, Иван Кузьмич, чем он там занимается. До поры до времени это нас не очень-то интересовало. Женька ловил своих бабочек, я классифицировал их и почитывал «Шерлока Холмса».
Начавшийся еще в лесу дождь перепутал все наши планы. Правда, гроза, настигшая нас, прошла быстро. Но, проснувшись на следующее утро, я не увидел в проеме окна привычного солнца. По стеклам стекали унылые серые струйки. Дождь барабанил по крыше.
Из-за дождя мы были вынуждены сиднем сидеть дома. Непромокаемых плащей у нас не было, а без них какое же гулянье?
— Ничего, Серега, — неунывающим голосом произнес Женька. — Надо же нашей коллекцией как следует заняться. Посмотрим, что мы за это время наловили.
После завтрака мы уселись за стол в зале и взялись за дело. Но ясно, что долго сидеть за столом мы не могли. Как-то незаметно для себя принимались прыгать, визжать и поднимали суматошную возню. И всегда, едва мы останавливались, чтобы перевести дух, становилось слышно, как наверху раздраженно расхаживает по своей каморке Иван Кузьмич.
Тетя Даша осуждающе качала головой. Мы конфузились и снова усаживались за стол, уныло поглядывая на окна, за которыми, не переставая, моросил дождь. Но проходило некоторое время, и мы опять затевали потасовку с хохотом, визгом и громкими криками. И опять наверху раздавались торопливые шаги, словно жилец там бегал по комнате из угла в угол.
Тогда тетя Даша придумала. Увидав, что мы от безделья начинаем ерзать на стульях, она давала нам какое-нибудь задание — нащепать лучины для таганка, начистить картошки к обеду или вымыть посуду, оставшуюся от завтрака.
А вот для Ивана Кузьмича дождь был не помеха. Как обычно, в двенадцать часов, он спустился вниз со своей палкой, в прорезиненном плаще с большим капюшоном.
— Неужто гулять? В такую-то непогоду? — в испуге спросила тетя Даша.
— Обязательно, — ответил старик, покосившись сначала на нас с Женькой, а потом на окна, за которыми моросил дождь. — Самая приятная погода. Нет ныли. Для легких очень полезно.
Когда он ушел, тетя Даша сказала:
— Ну-ка, племянники, возьмите ведро воды и ступайте наверх, полейте цветы на окнах. Только ничего на столе у Ивана Кузьмича не трогайте.
Женька взял ведро, я ковшик, и мы полезли вверх по крутой узкой лесенке.
Почти всю комнату занимал письменный стол. Он был завален какими-то книгами и бумагами. Мы с Женькой переглянулись. Полагаю, что желание у нас с ним было одинаковое — подойти и посмотреть. Не обменявшись ни словом, мы бочком подобрались к столу.
Книги были старинные. Их кожаные переплеты кое-где истлели. Один толстенный фолиант был раскрыт. Рядом с ним лежали несколько листков бумаги, исписанных мелким ровным почерком, автоматическая ручка с золотым колпачком, остро отточенный карандаш.
— Древние, — сказал Женька и с уважением коснулся кожаного корешка. — По-церковнославянскому напечатано.
— Это, наверно, рукописные, — возразил я.
— Ладно, — тряхнув головой, сказал Женька, — давай лучше цветы поливать.
Когда Иван Кузьмич вернулся с прогулки, тетя Даша с моей помощью накрывала на стол, а Женька складывал свои папки с бабочками на подоконник.
— О, какие чудесные бабочки! — воскликнул Иван Кузьмич, увидав наши коллекции. — Ну-ка покажите, покажите.
Он принялся рассматривать наши коллекции. Особенно ему понравилась глазчатая зубчатка с красноватыми крыльями в бурых пятнах и розовыми подкрылками, на каждом из которых голубел круглый глазок.
— Смеринтхус океллатус, — с гордостью прочитал я латинское название глазчатки, решив блеснуть перед старым книжником своими познаниями.
Жилец внимательно посмотрел на меня.
— Ну уж если быть до конца справедливым, — произнес он, усмехнувшись, — то не смеринтхус, как ты произносишь, а смеринтюс. В латыни дифтонг «т» и «х» звучат как мягкое «т». И не океллатус, а оцелатус. Перед гласными «е» и «и» это произносится, как «ц». Правда, — добавил Иван Кузьмич, — римляне во всех случаях произносили этот звук как «ка». — Он попросил прочитать меня латинскую подпись под крапивницей.
— Ванесса уртикае… — пробормотал я с запинкой.
— Уртикэ, а не уртикае! — воскликнул Иван Кузьмич, — созвучие «ае» читается слитно: «э».
Потом Иван Кузьмич взял книжку про Шерлока Холмса, которая лежала на подоконнике.
— Это кто же читает?
— Я.
— Нравится?
— Интересно. Про собаку особенно, про баскервильскую…
— Н-да, н-да… — произнес старик, листая книжку. — Давно и я читал про Шерлока Холмса. Еще мальчишкой… А вот чудесный рассказ! — воскликнул вдруг Иван Кузьмич. — «Пляшущие человечки». Помню, отлично помню!..
— Это как Шерлок Холмс буквы разгадывал, — подсказал я. — Один бандит посылал письма, а вместо букв — человечки. Шифр такой.
— Да, да, — задумчиво кивнул Иван Кузьмич. Он закрыл книжку и положил ее на подоконник.
Вошла тетя Даша, неся кастрюлю со щами.
— Книги, разные дела — все в сторону, — скомандовала она. — Все за стол, будем обедать.
Дождь шел, не прекращаясь, весь следующий день и всю ночь. Проснувшись на другое утро, я опять увидел, как по стеклам стекают все те же противные струйки. И сразу же на сердце у меня сделалось тоскливо и грустно. Даже подниматься не хотелось.
Женька еще спал, и мне не хотелось его будить. Лежа с закрытыми глазами я слышал, как стучит на кухне сковородками тетя Даша, и позавидовал тому, что она всегда находит для себя какое-нибудь дело. Потом послышался скрип лестницы — это спускался сверху Иван Кузьмич.
— Молоко сегодня замечательно вкусное, — заметил он. — Кстати, Дарья Григорьевна, нет ли у вас туши?
— Где-то стоял пузырек. Да вон он, на окне стоит.
В этот момент меня окликнул Женька:
— Эй, Серега, ты спишь?
Я повернул голову.
— А здорово тебя вчера Иван Кузьмич обрезал, — засмеялся Женька. — «Океллатус»… Так и надо, не хвастай…
— С чего ты взял? Я и не хвастал вовсе.
Женька зашлепал босыми пятками и взобрался с ногами на мою постель. Он принялся щекотать меня, а я до смерти боюсь щекотки. Через какую-нибудь минуту все мои простыни, одеяло и подушка были на полу, и мы барахтались в них, хохоча и дрыгая ногами.
Завтракали мы все вместе. Даже Иван Кузьмич спустился со своей мансарды к столу. Пока мы ели испеченные тетей Дашей оладьи, запивая их сладким чаем, он почему-то все время поглядывал на нас как-то странно и таинственно, а когда с завтраком было покончено, произнес:
— Вот что, Женя и Сережа, я попрошу вас подняться ко мне. Вы оба мне очень нужны.
Голос его прозвучал так серьезно, что сердце у меня екнуло. Я почему-то вспомнил, что нашего жильца в городе зовут колдуном.
Медленно поднялись мы вслед за Иваном Кузьмичом по скрипучей лестнице и очутились в кабинете, где на письменном столе все так же лежала раскрытая старинная книга.
— Прошу вас сесть, — торжественно сказал ученый, указав на стулья у стены.
Мы послушно сели, глядя на него во все глаза.
— Ответьте мне: вы умеете ли хранить тайны? — спросил Иван Кузьмич, садясь в кресло.
— Умеем, — уверенно отозвался Женька.
Иван Кузьмич повернулся в своем кресле к столу, приподнял книгу и вытащил из-под ее переплета листок бумаги.
— Видите ли, — сказал он, — я изучаю старинные книги и рукописи. И в одной такой древней книге между страницами я обнаружил вот это. — И он протянул нам загадочный листок.
Меня сразу же поразил вид этой бумаги. В нескольких местах она была протерта до дыр. Ее края казались обожженными. Вся она была испещрена какими-то непонятными значками, потускневшими, наверно, от времени.
— Ключ к шифру потерян, — доносился до меня как бы издалека голос Ивана Кузьмича. — Я уже давно бьюсь над тем, чтобы разгадать этот манускрипт. Но покуда мне это не удалось. Из исторических документов известно, что здесь лет эдак триста назад стоял монастырь, где доживал свои дни, замаливая прогрешения, бывший атаман разбойничьей шайки. Звали его Пафнутием. До нас дошли разрозненные странички его жизнеописания — нечто вроде автобиографии кающегося злодея. Я изучал эти листки и пришел к выводу, что, хотя этот манускрипт и написан шифром, почерк и чернила в обоих вариантах одинаковы. Очевидно, монах — бывший разбойник, решил обозначить место, где лежат награбленные им сокровища, чтобы кладом воспользовались высшие церковные сановники. Возможно, он даже переслал им ключ к шифру. Но так или иначе эта вот бумага, по моему мнению, до них не дошла. Тайна, таким образом, осталась неразгаданной. И вам предстоит ее разгадать.
Иван Кузьмич встал.
— Передаю вам этот ценнейший документ. Думаю, что при достаточной усидчивости, при сосредоточенном внимании вы сможете разгадать тайну. Желаю вам успехов…
Кубарем скатились мы вниз по лестнице, влетели в нашу комнатку и, задыхаясь от волнения и быстрого бега, разложили шифрованный листок на столике. Вот этот листок, я перерисовал его в точности.
Чем больше всматривался в эти непонятные значки, тем все сильнее охватывало меня уныние. Разве можно разузнать, что здесь написано? Без ключа, без хотя бы малюсенькой зацепки!..