Александр Соколовский – Неутомимые следопыты (страница 30)
— Мой дедушка тоже про отряд знает, — произнес Митя. — Он раненого партизана прятал. Неделю за ним ухаживал. Немцы так его и не нашли.
— А вы в лес ходите? — полюбопытствовал Женька.
— Ходим.
— Нас можете до Волчьего лога довести?
— Можем, конечно, — сказал Митя. — А вам для чего туда?
— Посмотреть. Мы никогда не видели, где война была.
— Это подготовиться надо, — подумав, произнес Митя. — Хлеба взять, картошки, спичек… Да и идти туда лучше на рассвете — путь-то ведь неблизкий.
— Надо еще лукошки взять, — вставила Настя. — Там грибов много.
— А в озерах караси… — поддакнул Тарас.
— Ну, тогда давайте завтра, — предложил Женька. — Зайдете за нами?
— Зайдем.
Сзади послышался скрип песка под чьими-то шагами и осторожное покашливание. Я обернулся. Мимо нас медленно шел, опираясь на палку, Иван Кузьмич. Мы все разом умолкли. А он прошел, взглянув на нас острыми, зоркими глазками из-под насупленных седых бровей. В его сгорбленной фигуре, в морщинистом лице с узенькой белой бородкой мне и правда вдруг почудилось что-то колдовское.
Когда я проснулся на другой день, было уже светло и в окно заглядывало солнце. Женька открыл глаза одновременно со мной, точно мы сговорились. И в это же время из сада, из пышных зарослей сирени, послышался осторожный свист. Я зашлепал босыми пятками по дощатому полу и увидел Федю. Он делал мне знаки.
— Иди сюда! — крикнул я Феде.
— Вы готовы? — послышалось в ответ.
— Через пять минут будем готовы, — отозвался я.
— Пять минут — это с-совсем мало, — сказал Федя. — Ладно. Вам на все сборы д-дается д-двадцать минут.
Двадцать минут! Как это немного. Особенно если торопишься. А нам надо было еще позавтракать. Хорошо, что тетя Даша поднимается чуть свет, а то бы мы непременно опоздали. Не успели мы еще напиться чаю, как под нашими окнами снова раздался свист. Мы опрометью выскочили из дома, сказав тете Даше, чтобы она не волновалась и что мы уходим с ребятами в Волчий лог.
Кроме уже знакомых нам Мити, Феди, Тараса и Насти с нами шел и новый товарищ — Митин одноклассник Игорь, очень серьезный мальчик, молчаливый и в очках. Рядом с Федей он выглядел ну просто как глухонемой.
— Это наш Александр Попов, — произнес с улыбкой Митя, знакомя нас.
— Ну уж… Попов… Ты, Митя, скажешь тоже.
Федя болтал без умолку. Пока мы шли до леса, он, кажется, не мог помолчать и минуты.
А лес вырастал все ближе. Сначала он был тоненькой синей полоской вдали, но, постепенно приближаясь, становился все зеленей и выше. Тропинка, петляющая по холмам, вдруг выпрямилась, точно стрела, вонзившаяся в лесную чащу.
На опушке мы сделали привал и, хотя никому не хотелось есть, полакомились холодной вареной картошкой. Мы запивали ее ледяной водой из ключа, который бил неподалеку из-под камня.
Настя вдруг куда-то исчезла, даже не присев с нами. И не успели мы наесться и напиться, как из-за кустов раздался ее звонкий голосок:
— Первый! Ура!.. Вот какой!..
Она выбежала на полянку, и мы увидели в руках у нее огромный гриб с красной, почти малиновой шляпкой.
Мы разбрелись по опушке в поисках грибов. Внезапно перед моими глазами мелькнула бурая шляпка. С пронзительном криком я кинулся в гущу кустов можжевельника и, забыв про нож, что лежал у меня в корзине, вырвал с корнем из мха толстопузый белый гриб.
— Белый! Белый! — кричал я во все горло.
Ко мне сбежались ребята. С гордостью показывал я всем свою чудесную добычу.
Настя молча взяла у меня гриб и надломила шляпку. В белой мякоти извивались крошечные червячки с черными головками.
— Вот так гриб! — засмеялась Настя. — Выброси его, а то он остальные в корзине испортит.
Настя была права. Мой чудесный гриб был битком набит червяками.
Надо было идти дальше. Митя предупредил, чтобы мы далеко от него не уходили и почаще аукались, а то можно заблудиться. Он зашагал впереди, показывая дорогу. За ним гуськом двинулись ребята. У меня вдруг испортилось настроение. Вероятно, из-за того противного гриба.
А лес становился все гуще, все мрачней и темней. Реже попадались веселые солнечные полянки, блестевшие в лесной чаще, словно зеленые озерки. Тропинку едва можно было различить в высокой траве — наверно, по ней уже давно никто не ходил.
Я оглянулся. Тихий туман плыл среди кустов и мрачных древесных стволов. И тут я вспомнил, что в кармане у меня лежит компас. Вчера вечером, когда мы с Женькой собирались в дорогу, я на всякий случай сунул его в карман. А вдруг собьемся с пути. Тропинка уже совсем не видна в высоченной, по пояс, траве. И Митя все чаще останавливается и озирается по сторонам, вероятно, отыскивая какие-то приметы. Что, если мы заблудимся? Вот будет неприятно… Представляю, как завизжит Настя, — все они, девчонки, трусихи. А я тогда скажу: «Не горюйте и не огорчайтесь, я вас выведу на верную дорогу».
Потихоньку вытащив из кармана компас, я засек направление, по которому нас вел Митя. Определять направление по азимутам я умел очень хорошо. Синий кончик стрелки замер на букве «С». Митя впереди шел прямо на юго-восток. Азимут — 104. Я запомнил эту цифру и спрятал компас в карман, решив при каждом повороте засекать направление.
Митя шел, изредка останавливаясь и оглядываясь. Я легко замечал приметы, на которые он ориентировался: вот трухлявый пень, сухая береза, обомшелый камень, огромный, как гора, муравейник, расщепленное сверху дерево — должно быть, в него попала молния…
На краю узенького овражка Митя остановился.
— Сейчас к Большому дубу выйдем. А оттуда до Волчьего лога рукой подать.
Тарас сказал, что надо бы немного отдохнуть. Однако Митя, взглянув на солнце, пробивавшееся сквозь ветки обступивших нас деревьев и могучие лапы елок, ответил, что привал устроим возле Большого дуба.
— А где партизаны скрывались? — спросил Женька.
— Дальше, за Волчьим логом. — Митя махнул рукой в ту сторону, где редел мелкий осинник. — Я там дороги не знаю.
— А откуда же у партизан карта была? — снова спросил Женька.
— Дедушка говорил — к ним в отряд девчушка одна пробралась, — отозвался Митя. — Лесникова дочка. Клава Муравьева. Ее отца за связь с партизанами немцы казнили. Хату сожгли. А дочка к партизанам ушла. Она все тропки в болотах знала, отряд туда отвела и карту составила. Если бы не она, партизанам никогда от фашистов не уйти. — Он помолчал и добавил тихо: — Гитлеровцы ее потом поймали и повесили в городе, на площади… Всех жителей согнали на казнь…
— Зачем же она в город пошла? — спросил я. — В разведку?
Но этого Митя не знал.
Я не стал больше засекать азимуты. Это было ни к чему. Никуда не сворачивая, мы шли за нашим проводником все прямо и прямо, изредка выходя на гребень овражка, и внезапно вышли на просторную полянку, окруженную густым можжевельником.
Посреди поляны высился огромный древний дуб. Нижние ветви его простирались над землей, словно зеленый полог. Дуб этот был выше всех деревьев. Казалось, будто поляна только оттого и пуста, что ни одна елочка, ни одна березка или осинка не решаются приблизиться к этому сумрачному лесному великану.
— Ну вот, — с облегчением произнес Митя, снимая с плеч небольшой мешок, где у него были припасы. — Здесь можно и отдохнуть… Будем костер разводить?
Все радостно закричали. И вскоре веселое озорное пламя заплясало на сваленном горкой сушняке.
Митя, с тревогой посмотрев на небо, сказал, что нужно торопиться. По небу мчались угрюмые лохматые облака. Они пытались заволочь солнце. Поднялся ветер, и могучий дуб грозно зашумел, закачал ветвями, то ли сердясь, то ли закутываясь, как в шубу, в свою густую листву.
Митя затоптал костер и надел свой заметно похудевший мешок. Он был опустошен возле костра, потому что в его золе мы пекли картошку.
— Пошли.
Мы двинулись дальше. Пришлось кружить среди кустов и деревьев, кое-где идти низко нагнувшись, а иной раз перебираться через поваленные гнилые стволы. Внезапно деревья расступились. Мы вышли на гребень глубокого оврага. Внизу, зажатая с двух сторон оползающими кручами, лежала узкая лощина. Тесной стеной стояли над обрывом косматые сумрачные ели. Их мохнатые лапы опускались до самой земли. Облака, закрывавшие солнце, превратились в угрюмые черные тучи, и, наверно, из-за этого лощина показалась мне бесконечно мрачной.
— Вот Волчий лог, — негромко произнес Митя.
Я вздрогнул. Так вот куда загнали фашистские каратели горсточку партизан. Вот где приняли герои последний бой… Холодок пробежал у меня по спине, словно промчался по кустам над оврагом холодный ветер — предвестник близкой грозы.
Лощина была открыта со всех сторон. Наверно, гитлеровцы засели наверху, на склоне в чаще… Затаились, изготовились. А потом… Потом хлестнули автоматные очереди по стволам деревьев, по веткам… Защелкали пули… Там, внизу, в лощине, метались люди… Им некуда было укрыться. У них оставалось два выхода — сдаться врагу или принять неравный жестокий бой… И они выбрали. Они приняли бой и погибли…
Молча стояли мы на гребне оврага и смотрели вниз. Неподвижно замерли высокие ели, как часовые в защитных шинелях и островерхих шлемах, скорбно опустив свои ветки, словно траурные знамена. Было тихо кругом. Даже птицы не пели, то ли чувствуя приближение грозы, то ли не смея нарушить печальную тишину этого страшного места.