Александр Снегирев – Призрачная дорога (страница 61)
Из центрального кессона свисает раскидистая люстра с цветными леденчатыми плафонами.
В разинутой топке камина горят поленья.
Я поднимаюсь по лестнице, захожу в спальню – кровать убрана, ни одной живой души.
Захожу в соседнюю – никого. Постель так аккуратно застелена, что сразу понятно: никого здесь нет и никогда не будет.
На третьем этаже, под крышей, похожей на трюм перевёрнутого парусника, чистота и безлюдье.
В кладовках никого, в чуланах никого, в санузлах никого, в бойлерной никого, на веранде, на кухне, в гостевых и хозяйских помещениях только я и трофеи.
Книги, картины, ткани, мебель, канделябры.
Я вышел в сад и пошёл вокруг дома.
Стриженые газоны, цветущие клумбы, благородные деревья.
Мне понравилось, и я сделал ещё кружок.
И ещё.
Переставляю ноги, вдыхаю бархатистые танины с нотками послевкусия.
Прошлого нет, будущего нет, есть только одно неделимое вот это вот всё.
Я поднял с пола террасы бутылку, оставшуюся после гостей, и допил с донышка.
Закусил салом с ветки.
Зимой насадил сало для синиц, а они побрезговали.
Не пропадать же.
Старые журналы, буклеты и прочие бумажные отходы, привезённые дочерью, так и лежат у парадной двери.
В отдельном пакете собраны ядовитые ртутные лампочки, требующие специальной переработки.
Я отволок всё скопом на задворки, свалил в бочку для сожжения садового мусора и собрался уже чиркнуть, как вспомнил.
Пнул бочку несколько раз и подождал.
Пусть жуки разбегутся.
Когда жуки разбежались, я чиркнул.
Алый язычок стал усердно лизать бумажную груду снизу. Скоро он её так раскочегарил, что из бочки стало вырываться, как из сопла ракеты.
Ракеты, направленной не в небеса, а в недра, к самому сердцу Земли.
Бросил в пекло и конскую ногу. Надоела.
По ноге прошмыгнул быстрый треск и она заполыхала.
Скоро лампочки стали взрываться.
Слушаю хлопки с удовлетворением.
Сделал ещё кружок вокруг дома.
На следующем витке ускорился, а потом побежал.
Во дворе я крутил сиротку вокруг себя на вытянутых руках.
Она жмурилась и хохотала.
И попросила раскрутить побыстрее.
Мелькали чёрные окна, раскалившаяся, светящаяся изнутри бочка и личико сиротки. Чем быстрее я крутил, чем громче она верещала, тем сильнее центробежная сила вырывала её из моих рук.
Она просила быстрее, я крутил быстрее, она просила ещё быстрее, я делал ещё быстрее и знал, вот-вот она вырвется и навсегда улетит от меня в темноту с прокомпостированными билетами.
Я бегу вокруг дома, скольжу на поворотах, падаю и снова бегу, как будто дом крутит меня.
Я упал и поцарапался о мокрый розовый куст.
Мы с кустом похожи. Оба благоухающие и неблагодарные, цветём здесь и сейчас, забывая, что корнями уходим вглубь, питаемся перегноем и отходами.
Передо мной хвойно-лиственный вал леса, позади дом.
И просторный, и тесный.
И ветхий, и крепкий.
Внутри люстра, пеньки, камин и прохлада.
Я лёг рядом с собакой, ткнулся в её затылок.
Честный, тёплый затылок.
Собака изловчилась лизнуть мою щёку, перевернулась на спину и закатила глаза.
Я принялся чесать её синтетическую шубу.
Чешу и думаю, какая же ты хорошая, собака.
Хорошая и розовая.
Храни тебя судьба от клещей и блох, от догхантеров, от меня.
Ты такая славная, собака. Такая славная, но я так мало о тебе знаю.
– Ты в бога веруешь? – спросил я собаку, но она вдруг вскочила и зарычала.
Собака рычит на лес.
Я пригляделся.
По опушке вдоль забора пробирается тёмная фигура.
Тёмная фигура с палкой.
Такими палками грибники ворошат листья, а этот ведёт ею по прутьям решётки.
Прутья издают мелодичный перезвон.
В древности сказители подыгрывали себе на гуслях, теперь историями можно делиться под перезвон заборной решётки.
– Сосед, ты? – окликнул я.
Я так пристально вглядывался в темноту, что не заметил, как рассвело.
Так внимательно высматривал вдали, что не увидел прямо перед собой.
Вышедшая из леса фигура топчется совсем неподалёку.
Фигура фотографирует меня телефоном.
На всякий случай я принял благородный вид.