Александр Снегирев – Призрачная дорога (страница 60)

Да и сама вопрошающая интонация тоже очень русская. Этакий обличитель, не страшащийся задавать даже власть имущим, даже, может быть, царю острые, неудобные, злободневные вопросы.

Само положение распластанного по почве человека подтолкнуло меня к традиции.

Глава 47

Оставляя позади полный жути, но такой долгожданный оргазм, а вместе с ним и это непроизвольное театрально-философское отступление, я перешёл к пластическому этюду – работая локтями и коленями, выбрался на свободу.

– Господи, что это?! – спросила Кисонька про ногу.

– Конская нога.

– Какая гадость, – скорчилась сиротка.

Я протянул ей боа, она наградила меня прелестной улыбкой и сказала:

– Ты вернулся другим человеком.

Наступило время расставаться.

Цыпочка осторожно посмотрела по сторонам, она искала плотника.

Я едва не позвал его специально для неё. Захотелось сделать ей что-нибудь хорошее. Единственное, что пришло в голову, – оставить в покое тему флирта.

– А ты хотел бы снова быть со мной? – спросила сиротка.

Старухи уже забрались на заднее сиденье и звали внучку. Место позади водителя самое безопасное. Вот и детское кресло приладили. С собой приволокли, не поленились.

Сиротка мешкает, я молчу.

Подошла собака с жёваным мячом в зубах. Собака ткнулась в ногу и разжала пасть.

Я развернулся и хорошенько пнул мяч.

Собака, размахивая хвостом, как гусар саблей, бросилась следом.

Я смотрю на неё, на её весёлый хвост и не хочу поворачиваться обратно.

Когда я повернулся, сиротка уже сидела в детском кресле и замок ремня надёжно защёлкнулся.

Пахнет мокрой травой, асфальтовой крошкой и костром.

Богиня убралась в свою комнату и сунула ноги в тазик с пузырящейся жидкостью, дочь закрылась с телефоном, плотник уединился с пеньком.

Мы с Кисонькой держимся за руки.

– Почему я чувствую пустоту? – спросила Кисонька.

– Пустота – результат усталости после приёма гостей, после новостей от дочери.

– Я неправильно её воспитала. Она не идёт на компромиссы.

– Сейчас многие озабочены сортировкой мусора.

– Ну гостеприимный мальчик, ну жили у них эти беженцы, и что? У нас вон тоже целая толпа. Людям надо помогать. А зачем она покрасила волосы?

– Это мода.

– Ей не идёт.

Я промолчал, не решив ещё, идут ли дочери зелёные волосы или не очень идут. Я поэтому раньше об этом не написал, не определился с оценкой.

– Ты не любишь меня, – сказала Кисонька. – Ты заглядываешься на малолетку, хочешь меня зарезать. Я тебе не нужна.

– Ты мне нужна, – возразил я, настраиваясь на продолжительный разговор по душам.

– А ты мне не нужен, – сказала Кисонька. – Дочь выросла, ей с нами скучно. Сиротку нам не отдадут даже после того, как мы явимся на беседу в полицию. С тобой я оказалась в полной пустоте. Это твой мир, и я в нём картонная фигурка, которую ты выдумываешь. Я больше так не хочу.

Кисонька открыла рот и начала издавать пронзительный нарастающий звук.

Громкий и долгий.

Я чувствую страх и зависть – я так не могу. Не могу на глазах другого человека взять и закричать.

Но очень хочется.

Хочется издавать пронзительный, громкий, оглушительный, нарастающий звук.

Я ходил в лес, но и там не решился.

Кисонька перевела дыхание и закричала снова, резче и протяжнее.

Она зажмурилась.

Сейчас кто-нибудь явится: плотник, богиня, дочь.

Сосед вызовет экстренные службы.

Печник проснётся.

Я закрыл глаза.

Ни крика, ни воспоминаний, ни надежд.

Только запах озона после грозы.

Взрослые и в самом деле обманывают детей: прошлого нет, оно исчезает сразу, едва закроешь глаза.

Я увидел гусеницу.

Выглядит она неважно, конвульсивно сокращается, кажется, сейчас блеванёт.

Вдруг из её головы полезла какая-то херня.

Типа дольки грейпфрута, только поменьше.

Прямо рождение Афины из головы Зевса.

Представляю, что бы со мной было на месте Зевса и на месте гусеницы.

Долька делается больше, а гусеница скомкалась гармошкой, как старая штанина.

Тут до меня дошло, что никакой гусеницы и не было, а есть бабочка, которая выбирается из гусеничной обёртки. Я думал, что смотрю за гусеницей, а оказалось, что с самого начала я смотрел за бабочкой.

Небесный кондуктор прокомпостировал черноту звёздами.

Полный космос гашёных билетов. То ли уже негодных, то ли бессрочных, с открытой датой.

Кисоньки нет, она сдержала слово – бросила меня.

Я вошёл в дом.

Каменный пол отражает глянцевые блики, музыкальный инструмент кокетливо мерцает.

Несколько столиков-пней, словно пучок грибов, торчат на балконе перед спальнями второго этажа. По стенам балкона развешаны картины, на балкон ведёт лестница цвета коралловых губ.

Деревянные балки поддерживают далёкий потолок.

Потолок поделён на жёлтые кессоны, в каждом – белый лепной цветок.