Александр Смольников – Девкина заводь. Рассказы и стихи (страница 4)
Эти солдаты для маленькой, лежавшей на холодной осенней земле Инны, давно перестали быть людьми, а были просто фашистами, которых она люто ненавидела, ненавидела так, как могло только ненавидеть сердечко одиннадцатилетней девочки, недавно отметившей своё день рождение, второе уже день рождение, как они попали под оккупацию немецкой армии.
Эту ненависть она пронесла к немцам через всю свою жизнь и ничего с собой так и не смогла поделать. И уже в мирное время после войны, хоть и понимала, что люди все хорошие, но немцы так для неё и остались фашистами на всю жизнь.
Вдруг раздалась немецкая речь, солдаты, бряцая автоматами и переговариваясь между собой, остановились практически над головами, лежащих на земле под горой людей. Всё замерло, оцепенело в страхе. Даже земля, в которую хотелось вжаться, раствориться, и она, как видно, испугалась тоже – эта наша земля, что не пускала в себя, не давала исчезнуть в ней спрятавшейся от немцев и бомбёжки группе испуганных людей.
Но немцы переговорили и пошли дальше. Как потом сказала Виктория, одна из лежавших со всеми женщин, знавшая немецкий, они переговорили о том, что это лежат «цивильные», т.е. гражданские, и бог с ними… Им нужно было уходить. Пронесло.
У девочки Инны проносились в голове все последние события её войны. Вот приехал домой папа, один из руководителей железнодорожного узла Приднепровской железной дороги в Мелитополе, работавший в восьмом отделении старшим иженером-графистом, он отвечал за составление графиков движения всех поездов по этой дороге. Сказал, что нужно собираться и уезжать, т.к. немцы быстро продвигаются и подходят к Мелитополю, и уходит последний состав из города, а в нём есть вагон для железнодорожников узла и их семей.
Мама Катя, молодая ещё женщина, с которой сошелся отец в 1941 году за полгода до начала войны, и они стали вместе жить. Она то и взяла заботу над девочками.
До её появления Инна, будучи маленькой, дни напролет, по 12 часов просиживала на подоконнике, смотря, как ребятишки играют на улице, в ожидании сестры и отца, когда отец придет и можно будет хорошо покушать.
Сестра Вика была на четыре года её старше и уже училась в школе в первом классе. А отец, Санин Никон Андреевич (по рождению Никифор, потом в паспорте просто произошла описка и так и осталась) дни напролёт был загружен работой на железной дороге.
Так и жили сами, т.к. за то, что родная мать не следила за детьми, загуливала, в один из холодных осенних дней сестрёнки просто не могли попасть домой, пока не пришёл папа, и мокли под ледяным дождем, после чего Вика подхватила болезнь «летучий ревматизм», которая навсегда превратила её в больного человека, и отец просто выгнал жену из дома.
Он и раньше, с началом войны, предлагал жене переехать с детьми в Ташкент к своей сестре, но Катерина категорически отказалась, только вместе, чтобы не было к ней претензий, вдруг, что не так получится с девочками.
Сборы были недолгими, только самое необходимое, и уже они всей семьёй в вагоне. Да не суждено было им далеко уехать, как сразу за городом, на подъезде к Обильной, налетели немецкие самолеты.
Описать ужас бомбежки трудно, просто необъяснимо страшно было: визжащий звук моторов самолетов над головами, взрывы бомб, крики, вот и всё, что запомнилось. Состав был полностью разбомблен. Кто остался жив, потянулись кто обратно в Мелитополь, кто наоборот двинул на Восток.
Мама-Катя сказала, что дальше они не пойдут, «куда с девчушками», и она с ними возвращается назад домой в свой домик на Юровке. А папа был руководитель, коммунист, ему нужно было уходить. Что чувствовали взрослые, что чувствовал отец, когда нужно было оставить самоё родное, в ту пору, в девять лет отроду, понять было трудно.
Советские войска отошли в спешке, почти незаметно, без особых боев. А немцы запомнились воем мотоциклов, они не зашли, они тучей въехали на мотоциклах в город, с автоматами на шеях, и мотоциклы, мотоциклы с солдатами… А, оставшиеся жители с ужасом смотрели в окна. Началась оккупация.
Немцы оказались разными. Те, которые служили на железной дороге, были людьми добрыми. Когда однажды Инна стояла у калитки, один из немецких железнодорожников, проходя мимо неё, улыбнулся и подарил конфету. А как-то два румынских солдата зашли к ним в дом, походили-походили, а когда ушли, Инна, мама и Вика обнаружили, что они украли пирог, который мама испекла из зерна, которое выменяла на вещи в Семёновке.
Самыми страшными были эсэсовцы. С появлением этих головорезов все прятались по дальним углам, а они проходили в своей форме с автоматами, с металлическими бляхами, словно бусы, висевшими у них на груди.
С ними рядом жил Дима, фамилию Инна забыла, но очень хороший мужчина, добрый, заботливый, приехавший то ли из Москвы, то ли из Ленинграда. Как оказалось впоследствии: он был подпольщиком, приносил им еду, бельё и доставал какие-то пропуска, справки, документы для соседей по улице, которые помогали избегать отправки в Германию.
Мама, Екатерина Михайловна, крутилась как могла. Чтобы раздобыть еду, ходила за город в Семёновку, выменивала вещи на кукурузу, зерно. У них в доме была небольшая мельничка, на которой крутили зерно, мололи на ней, и тогда сыпалась крупа. Из неё варили «затируху», это и не кисель, и не суп, но какая-никакая еда.
Правда, не смотря что мать наливала по полной тарелке, не успев её съесть, кушать тут же хотелось опять. Пройдет ещё много месяцев, когда девочка Инна первый раз наестся досыта хлеба. Это уже когда закончится война, когда отменят карточки.
Инна сидела за столом, а мама со своей сестрой сидели рядом, напротив. Инна доедала суп, маленький кусочек хлеба закончился, а так хотелось ещё хлеба, так сильно хотелось и она попросила маму: «Можно взять ещё кусочек?». И мама: «Бери, дочка, бери! Сколько съешь, столько и бери!» Сказала и заплакала…
Пройдет много времени, и уже став взрослой женщиной, выйдя замуж, уже воспитывая детей, Инна Никоновна, как и многие её сверстники, будет после еды одной ладошкой, проводя по столу, сгребать крошки хлеба во вторую руку, отправляя в рот драгоценные остатки.
Она вспомнила, как во время оккупации Мелитополя, к ним пришла родная мама и принесла молоко и конфеты, на что она обрадовалась, но сестра Вика забрала молоко и вылила его, а конфеты бросила в печь. Она их бросила, предала и пусть забирает свои конфеты!
А пока у Инны была радость, что немцы ушли и не стали убивать их «цивильных» и, продолжая лежать на холодной земле, под гул взрывов, у неё продолжали проноситься в детской головке сцены её войны. Много, очень много людей, молодежи угоняли в Германию.
Несмотря на то, что Дима, благодаря своим каким-то связям, пытался уберечь соседей от угона, в один из дней к ним в калитку постучались. Екатерина Михайловна вышла и увидела, что стоит немец и полицай из местных со списком. К ним подбежали её Вика и Инна.
Полицай сказал, что с ними проживает Вера, и её они заберут с собой. Мать испугалась, обвела рукой и говорит: «Мои только эти, больше никого нет, Вера с ними не проживает, такой нет!» Просто Вика, Вероника была очень худенькой из-за болезни и выглядела совсем маленькой девочкой, и у них закралась в списке ошибка, не Вероника, а Вера. Немец с полицейским переглянулись, махнули рукой и ушли.
На второй день мама их собрала и отправила от греха подальше в Вознесеновку к тёте Дусе, жене маминого брата. Девочки собрались и пошли, идти далеко, за город.
Путь их проходил через площадь, где нынче располагается, возле центрального рынка, автостанция. Выйдя на площадь, увидели четыре виселицы. Было страшно. Тётя Дуся девочек с радостью встретила и приютила. И они прожили в селе несколько месяцев, пока их не забрала опять домой мама Катя.
Немцы, оккупировав город, даже открыли школу в ДК железнодорожников, но Инна проходила туда всего несколько дней, т.к. рассказала маме, как учительница за баловство взяла ученика за ухо и головой била об стенку. Мама сказала: «Ты ж такая шустрая, будешь следующая». И больше в немецкую школу она не ходила.
А в 23-й школе, что на вокзале, находился немецкий военный госпиталь. Пройдут годы, и в ней будут учиться и закончат школу её дети – Саша и Наташа.
Война катилась на запад. Если в начале войны прятались в перекрытом окопе в огороде, что вырыл ещё отец, то после того, как пробегавшие немцы по улице чудом их не расстреляли, стали уходить в бомбоубежище к депо.
Наши бомбили в одно и тоже время, поэтому время бомбежки было определить легко. Народа набивалось просто немерено. Как-то спустились, а там стоять негде, не то, что сидеть.
И мама отправила их под лавку. Инна лежала, и по ней, и по лицу бегала крыса. Фу, гадость, и страшно же! По мере приближения фронта бомбежки усилились, и уже авиация не придерживалась времени.
Прятались также в сарай к соседям Раковским, там были нары и можно было даже полежать. Конечно от осколков ещё уберечься можно было, но вот от снаряда, конечно, или бомбы сарай плохое укрытие.
Красные полосы снарядов от Катюш, под ужасающий вой, проносились в сторону Запорожья. Наши бомбили уже всё подряд, и посёлки в том числе, рядом большой длинный дом стоял уже в развалинах.