«Словно в сказке, писал он Ф. А. Фельдману, несёшься по сыпучим пескам или по бесплодной и безводной соляной равнине. После первой ночи езды от Каспия является Кизыл-Арват, к вечеру того же дня Асхабад, на завтра утром Мерв, Бухара, и так далее до Самарканда. Вообще Закаспийская дорога создание смелое и с большим значением в будущем»…В Самарканде Николая Михайловича встретил его сводный брат Н. И. Толпыго, – инженер управления Среднеазиатской железной дороги, на квартире которого он и остановился. «Теперь для нас один маршрут», – говорил Николай Михайлович провожавшему его Толпыго, – вперёд до Лхассы, через два года увидимся».
11 сентября участники экспедиции продолжили путь и доехали сначала до Ташкента, а затем на почтовых до Пишпека, куда прибыли 23 сентября. Здесь его со своими спутниками ждал уездный начальник О. М. Махонин и городничий К. Н. Крупеников, которые, зная отвращение Пржевальского к городской жизни, приготовили им за городом 4 юрты. Николай Михайлович с большим удовольствием разместился в них со своими товарищами по экспедиции. Здесь Пржевальский пробыл 3 дня, выбирая верблюдов для экспедиции, их требовалось 120, но к 26 числу они выбрали лишь 43, остальные оказались ненадёжными.
Из Пишпека он ездил в Верный в сопровождении Роборовского за получением купленного там китайского серебра на расходы и отбора солдат и казаков для экспедиции. Для работы в экспедиции переводчиком взяли местного жителя Пишпека А. Сташкова [690].
В пути, беседуя с Роборовским, Пржевальский строил планы предстоящего путешествия и заглядывал уже в будущее. При этом нередко приходил к мрачным заключениям.
«Если путешествие окончится благополучно», – говорил он Всеволоду Ивановичу, – то жизнь моя будет самая тяжёлая. Я привык к деятельности и не могу сидеть дома, меня томит и давит покой, я должен по природе всегда бороться в достижении заданной себе цели. А тут старость, упадок или и полнота не позволяют мне делать то, к чему стремиться душа. Знаю, грустная будущность ожидает меня на старости. С завистью смотрю я на тебя с Козловым! Вот бы мне ваши лета, я бы все отдал. Ваша жизнь ещё впереди и после путешествия вы можете продолжать её, а мне придётся разве только давать советы и наставления».
Несколько раз, – рассказывал В. И. Роборовский, возвращался Николай Михайлович и к мыслям о смерти. Он говорил, что больше всего желал бы умереть не дома, а где-нибудь в путешествии, на руках кого-нибудь из отряда, который он называл «нашей семьёй»
Ухудшение здоровья после охоты
Внезапная болезнь и кончина
Подъезжая 3-го октября к Пишпеку, Пржевальский заметил стаи фазанов и решил на следующий день приехать сюда на охоту. Действительно, отправившись на станцию Константиновскую около полудня, он проохотился до ночи и настолько удачно, что сопровождавший его казак принёс целый мешок убитых фазанов.
«Ну, потешился же я», – говорил он Роборовскому, – пострелял сегодня на первый раз хорошо, завтра чуть свет ещё пойдём. Только ужасно жарко, совсем вспотел».
Следующий день Николай Михайлович почти весь провёл на охоте, было настолько жарко, что китель и бельё сделались совершенно мокрыми от пота. При этом он все время пил воду из реки Чу, которая даже и у туземцев считается вредной в сыром виде. Вообще местность около Пишпека, а в особенности в кустарниковых зарослях, где охотился Николай Михайлович на фазанов, – болотистая и нездоровая, а всю зиму 1887 г. у киргизов, живущих здесь, свирепствовал тиф.
14-го октября путешественники со всем отрядом и с багажом переселились из города на бивуак, и Николай Михайлович написал свой первый приказ на путешествие по экспедиционному отряду. В нём он перечислял поимённо всех лиц, вошедших в его состав, распределил между ними занятия во время путешествия и проч.
«Итак, – писал он в заключение, начинается наше путешествие. Дело это будет труднее, но зато и славное. Теперь мы на виду не только всей России, но даже целого света. Покажем же себя достойными такой завидной участи и сослужим для науки службу молодецкую… Впереди, на целых два года, нас ждёт непрерывный ряд трудов, лишений и опасностей, но помните, что смелым Бог владеет и что за Богом молитва, а за Царём служба – не пропадают» [691].
Перебравшись к полудню 14 октября на бивуак, Николай Михайлович имел уже вид больного человека и жаловался, что ему нездоровится, хотя и не соглашался пригласить доктора. «Не в первый раз это», – говорил он, – и так пройдёт».
На следующее утро состояние ухудшилось настолько, что Николай Михайлович согласился, наконец, пригласить доктора. Роборовский тотчас же поехал в город и привёз И.И. Крыжановского, который тщательно обследовал Пржевальского и прописал лекарство. К утру положение немного улучшилось, но доктор настаивал на переселении в город.
Николай Михайлович согласился, наконец, перебраться в дом. Доктор тотчас же нашёл строение, удовлетворяющее всем этим условиям. Это был барак каракольского лазарета – каменное, высокое, сухое и тёплое здание.
«Я нисколько не боюсь смерти», – говорил он, и несколько раз стоял лицом к лицу с ней». Замечая при этом слезы на глазах окружающих, он называл их «бабами». Сознавая свой скорый конец, Николай Михайлович отдавал последние распоряжения.
«Похороните меня, – завещал он, – непременно на Иссык-куле, на берегу, но чтоб не размыло водою. Надпись просто: «Путешественник Пржевальский». Положить в гроб в моей экспедиционной одежде, пожалуйста, доктор, не анатомируйте меня. Ты, – обратился он к Роборовскому, – сними с меня фотографию с ланкастером. «Ланкастер» оставляю Роборовскому, «Перде» – Козлову. Слободу передаю Владимиру Михайловичу в майорат Володе, чтобы она не продавалась. Если Володя откажется, то дочери Евгения Михайловича – Лёле, в её род и тоже майоратом… Книги мои, млекопитающих – Бихнеру, птиц – Плеске…
«Скажите, доктор, – обратился он вдруг к Крыжановскому, после нескольких минут молчания, – скоро ли я умру? Мне надо многое передать. Вы меня не испугаете, если скажете правду, смерти я не боюсь нисколько. Доктор старался, как мог, успокоить страдальца. «Ну, в таком случае я все скажу завтра, – проговорил он, – завтра пошлём и телеграммы» [692].
Ровно в 9 часов 20 октября Николай Михайлович Пржевальский скончался. «Никто, – вспоминал Роборовский, не мог совладать с собою. Что делалось с нами – я не берусь и описать. Доктор не выдержал этой картины ужасного искреннего горя, все рыдали в голос, рыдал и доктор…по объяснению докторов, у Николая Михайловича был брюшной тиф, которым он, вероятно, заразился на охоте 5 октября около Пишпека Чу, на реке этой, когда он несколько раз пил из неё воду. Острых пароксизмов болезни не выдержало его ожиревшее сердце. Осиротевшие казаки и солдаты решили никого не допускать к драгоценным останкам покойника и сами исполняли все приготовления к погребению».
Он вдруг угас средь азиатской дали,
В стране степей песчаных, горных гряд,
Когда всю Русь собою занимали
Его трудов и странствий целый ряд.
И.П. Можайский [693]
На следующий день все члены экспедиции отправились выбирать место для могилы и отыскали небольшую площадку на крутом обрывистом берегу озера. В сторону Запада здесь открывалась восхитительная панорама Иссык-Куля, простирающаяся до Вуамскаго ущелья – дороги на родину, в Европу, в то время как на Востоке вдали виднелся проход в Кашгарию и центральную Азию – путь на арену бесчисленных подвигов, совершённых усопшим при жизни, на Юге виднеется Каракол, до которого оттуда 12 вёрст, на Севере – высокий хребет, отделяющий Иссык-Куль от г. Верного.
На следующий день в 08.30 утра перед лазаретом и на далёкое расстояние по дороге к Иссык-Кулю выстроились все наличные войска города Каракола. Здесь же присутствовали и почти все обитатели этого города.
«Залпы орудий и пехоты, – вспоминал Роборовский, грозно разносили грустную весть далеко по озеру и по окрестным горам… Началась служба. Рыдание спутников, бывших тут многих сторонних людей и женщин, возносились вместе с душевною мольбою к Всевышнему упокоить душу усопшего раба Николая…»
Окончился обряд погребения, священник бросил горсть земли, и на краю могилы появился полковник Я.И.Корольков.
«20-е октября настоящего года», – сказал он, будет, бесспорно, причислено к числу скорбных дней всем образованным миром. Особенною же скорбью скажется день этот во всём нашем отечестве, ибо в этот день оно лишилось одного из известнейших тружеников на поприще науки из числа сынов своих – Николая Михайловича Пржевальского…»
Охарактеризовав затем в кратких словах деятельность Пржевальского, как путешественника, который много способствовал распространению и возвышению среди населения Средней Азии престижа русского имени, Корольков воскликнул:
«Господа! На нашу долю выпала честь упокоить на нашей земле прах великого русского работника. Не только Россия, весь мир, которому известно имя Пржевальского, будут смотреть на эту могилу…» [694].
Затем выступил с прощальным словом доктор И. Крыжановский, говоривший сквозь слезы и заставивший плакать всех, окружавших могилу.
«Хотя телесный его (Пржевальского) образ и скроется скоро из глаз наших», – сказал доктор, но внутренний дух его, обессмертивший себе всемирную учёную славу, никогда для нас не умрёт. Он постоянно будет витать над русскою землёй, он выдвинет из среды русского народа подобных себе отважных и неутомимых исследователей природы, и постоянно будет служить для них путеводною звездой на трудном и тернистом пути учёной славы…»
