Александр Сластин – Николай Пржевальский – первый европеец в глубинах Северного Тибета (страница 31)

Путь по новому плато лежал по-прежнему на Юг. Всюду встречались кочевья тибетцев, которые, увидев наш караван, подъезжали верхом и предлагали купить баранины, масла или сухого творога[241].

На переходе от р. Сан-чю, впадающей в р. Тан-чю, экспедиция встретила монголов, которые заставили потревожиться. Откуда-то разнёс слух: «Русские идут сюда затем, чтобы уничтожить нашу веру, мы их ни за что не пустим, пусть они сначала перебьют всех нас, а затем войдут в наш город».

И теперь, ввиду неожиданного появления отряда, передавались сигналы с первых тибетских стойбищ на Сан-чю, и наспех собранные на границе далайламских владений солдаты и милиция несли круглосуточную вахту, а местным жителям воспрещалось под страхом смертной казни продавать что-либо и вообще вступать с путниками в какие-нибудь контакты.

Кроме того, из той же Напчу, послали навстречу экспедиции двух чиновников с конвоем из десяти солдат, чтобы узнать подробно о цели экспедиции, и тотчас же сообщить об этом в Лхасу. Встреченные отрядом, монголов направили в качестве переводчиков, но новые знакомые предпочли ехать вперёд и обо всем предупредить экспедицию.

Так в сопровождении монголов путники встретили тибетских чиновников с их конвоем. Посланцы держали себя весьма вежливо и вошли в юрту только по приглашению. Здесь прибывшие чиновники обратились к Пржевальскому с расспросами: «Кто вы такие и зачем идёте в Тибет?».

Он им доходчиво объяснил, что все они русские и идут в Тибет за тем, чтобы посмотреть эту неизвестную для них страну, узнать, какие живут в ней люди, какие водятся звери и птицы, какая здесь растительность и т. д., словом, цель экспедиции исключительно научно-познавательная, а конвой для самообороны от разбойников.

На это тибетцы отвечали, что русские ещё никогда не были в Лхасе, что сюда с севера приходят только монголы, тангуты да сининские торговцы и что правительство тибетское решило не пускать их далее. На что Николай Михайлович предъявил свой пекинский паспорт и заявил, что они имеют на это разрешения китайского императора и, следовательно, не пускать их далее они не имеют никакого права, на что потребовали аргументированного разъяснения.

Чиновники попросили Пржевальского обождать на месте до получения ответа из Лхасы. Ответ обещали дать через 12 дней. Тибетцы переписали фамилии и число казаков, а также данные паспорта, и тотчас уехали в Напчу.

Переводчики монголы на некоторое время оставались на месте. С одной стороны, они не пускали экспедицию в Лхасу, но с другой объясняли, что китайцы в данном случае не виноваты, что китайский резидент в Лхасе якобы много раз советовал правителям Тибета принять нас с почётом, но его просьбы и увещания остались напрасными. Пржевальский понял, что китайские чиновники хитро распустили слух о том, что тайная цель путешествия есть похищение далай-ламы.

«Невежественная, фанатичная масса, конечно, охотно поверила такому слуху, как всегда и везде она поверит любой нелепости, лишь бы нелепость эта потворствовала ее излюбленным привычкам и не противоречила ее грубым идеалам. Для высшей иерархии Тибета также весьма желательно было не пускать нас к себе, во-первых, по подозрительности и недоверию к иностранцам вообще, а во-вторых, вследствие того опасения, чтобы наше посещение Лхасы не открыло бы сюда доступ и другим европейцам, в особенности миссионерам»[242]

Через день после отъезда тибетских чиновников и монголов-переводчиков в лагерь прибыло пятеро тибетских солдат из Напчу с предложением перенести нашу стоянку на другое, более удобное, место. Путники охотно согласились и, продвинулись на пять вёрст по дороге, ведущей в Напчу, чтобы сделать привал и разбить лагерь.

Люди и все животные сильно устали, в особенности после того, как в продолжение тринадцати суток, от самой Мур-усу, шли без дневных остановок. Двое казаков простудились, а один из них Телешов, даже потерял голос, так, что почти не мог говорить более месяца. Отдых был необходим. В Напчу караваны богомольцев обычно оставляли своих верблюдов и следовали далее на яках, которых нанимали у местных жителей. Но у наших путников такой перспективы не было.

Лучшее решение было только одно, – остановиться и ждать ответа из Лхасы. Тем временем, в Русском посольстве, не имея информации о продвижении экспедиции, решили, что произошло какое-то чрезвычайное происшествие, и что «вся экспедиция и сам её талантливый, и уже успевший прогреметь своими подвигами по всему свету, начальник, погибли в тибетских пустынях»[243].

Что же происходило в это время в лагере наших путников? В окрестностях лагеря путешественников везде кочевали тибетцы, с которыми, ожидая возвращения солдат из Лхасы, путники познакомились и подружились. К сожалению, знакомство было самое поверхностное, так как они не имели специального для этих целей переводчика с тибетского, услугами которого могли бы пользоваться. Получалось, что, живя среди малоизвестного населения, они должны были ограничиться лишь наблюдениями, которые случайно бросались в глаза, и сведениями, которые произвольно до них доходили.

Характеризуя нравственные качества тибетцев, Пржевальский в своём дневнике записал: «Из всех кочевников, виденных в Азии, тибетцы в нравственном отношении были наихудшие. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, не испорченным китайским влиянием, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут соревноваться относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города. Всегда, лишь только им приходилось иметь какие-либо контакты с описываемыми кочевниками, они убеждались, что это люди без всякой совести и поголовные обманщики. То же самое про них говорили и монголы. Из похвальных качеств тибетцев можно указать лишь на то, что они в общем энергичнее монголов».

Гора Бумза, близ восточной подошвы которой на абсолютной высоте 15 500 футов расположился лагерь, приобрела неожиданную известность, сделавшись крайним южным пунктом путешествия по Тибету[244]. Здесь путешественники провели 18 суток в ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависели планы дальнейшего путешествия в Тибет и другие его районы. В случае отказа в пропуске, Пржевальский планировал идти назад в Цайдам и посвятить предстоящую весну, а если будет возможно, то и лето, исследованию верховьев Жёлтой реки, где, как известно, так же не ступала нога европейцев.

Теперь же положение экспедиции оказывалось вдвойне неблагоприятным: во-первых, в связи с неизвестностью дальнейшей её судьбы, а во-вторых, потому, что путь оказался закрыт и спереди, и сзади. На Тан-ла их ожидали ёграи, жаждавшие мщения, – впереди стояли тибетские войска, которых, вместе с милицией, собралось в деревне Напчу около тысячи человек. От этого отряда человек двести располагалось авангардом на границе далай-ламских владений.

Первые дни наступившей паузы были посвящены изучению окрестностей и написанию различных заметок. Казаки, тем временем, чинили износившуюся одежду и вьючные принадлежности. Вскоре наступило бездействие и неопределённость, ввиду неизвестности дальнейшего пути продвижения экспедиции. Получилось, что вместо желанного отдыха, они нашли себе заточение, которое притом отзывалось и на здоровье всех. Ночные караулы для казаков были отменены, из-за того, что местные жители достаточно ознакомились с оружием военных, притом по ночам светила полная луна, и обе сторожевые зайсанские собаки чутко бодрствовали.

Тибетцы, кочевавшие в окрестностях лагерной стоянки, сначала сильно чуждались пришельцев. Но затем, освоившись с пребыванием путников, притом видя, что они никому и ничего дурного не делают, местные кочевники ежедневно стали являться, то в качестве зрителей, а вместе с тем, то приносили продавать масло и сухой творог или приводили на продажу баранов и лошадей. За все это запрашивали цены непомерные и вообще старались надуть всяческим образом. Вместе с мужчинами иногда являлись и женщины, которых влекло, главным образом, любопытство.

К сожалению, незнание языка очень мешало общению с местными. Объяснялись между собой они большею частью пантомимами или с помощью нескольких монгольских слов, которые понимали некоторые из тибетцев. Типы приходивших к нам как мужчин, так и женщин втихомолку срисовывал В. И. Роборовский, всегда искусно, умевший пользоваться для этого удобными минутами.

Ещё более усиливались нелепые слухи, распускаемые народной молвой. Везде уверяли, что русские трёхглазые, поводом этому служили кокарды носимых фуражек, что их ружья убивают на очень далёком расстоянии стреляют без перерыва сколько угодно раз, но сами они неуязвимы, что знают они все наперёд и настолько сильные в волшебстве, что даже их серебро есть заколдованное железо, которое со временем примет свой настоящий вид. Ради этой последней нелепости тибетцы сначала не хотели продавать что-либо и лишь впоследствии разуверились в мнимой опасности.

Не желая признать Тибета независимым, китайские министры уверяли, что они получили коллективное письмо от лам, просивших не разрешать иностранцам вход в Тибет. Ничего не подозревая о переписке и пререканиях вообще по поводу русской экспедиции, Пржевальский намеревался идти вперёд…