Александр Скоробогатов – Земля безводная (страница 20)
Снова что-то было зачеркнуто. Самое интересное шло дальше.
«…беременна, от другого человека, и через несколько недель, через пару месяцев это стало бы видно. Все так затянулось, так усложнилось…»
Вот как, врачи были правы, лечение помогло.
Я бросил читать, закурил сигарету, откинулся в кресле.
Положим, ни через несколько недель, ни через пару месяцев не стало бы видно, что беременна она «от другого человека», так что нечего было и волноваться — как забеременела, так и родила бы, произвела бы на свет анонимного ребенка, располагающего сразу двумя папами: официальным и неофициальным, легальным и нелегальным, законным и природным… Которого бы я, на правах законного, легального и официального отца, нежно любил, называл бы сыночком или доченькой, мордастиком, головастиком, собачкой или котиком.
Дальше она благородно обещала самолично подать на развод, взять на себя исполнение всех формальностей, не требовать с меня выплаты алиментов.
А вот за это — спасибо. Низкий поклон.
25
В первый же рабочий день после моего возвращения, а именно в понедельник, я — как мне и предсказывали еще в Москве — был уволен; вменялось мне в вину многое, но главным моим просчетом оказалась утрата ценнейших бумаг, из-за чего организация, в которой я имел счастье работать, теряла головокружительной выгоды контракт. Мой остроносый, хлыщеватый бывший коллега, которому было поручено сообщить о моем увольнении, сидел, развалясь, в кожаном кресле, блистал ухоженной, на совесть отполированной лысиной, гордо поглядывал на меня пустыми глазами сквозь стекла круглых очков, говорил небрежно, с оттяжкой, будто все время забывая, о чем идет речь. Вместо положенных при увольнении четырех месячных зарплат мне было по-королевски предложено жалованье до конца года — с условием не разглашать их собачьих тайн.
Весь день я прошатался по городу, ставшему мне за последние годы родным. Заходил в кафе, выбирая наиболее темные и самые старые, заказывал то пива, то кофе, то снова пива, есть не хотелось, я смотрел на людей, смотрел на песочные стены особого кирпича, секрет изготовления которого давно утерян, наслаждался холодным, влажным ветром, шедшим со стороны прохладного Северного моря, в котором полно всякой рыбы, — чувствуя, что равновесие понемногу возвращается ко мне.
Семь лет назад я приехал в этот город совершенно больной, в черной тоске, называемой в медицине иностранным словом
Сидя в полном одиночестве на террасе кафе с удивительным видом на реку, покрытую мелкой черной волной, попивая из невысокой кружки горячий кофе, поглядывая на буксир, шатко идущий на середине реки, с трогательным упрямством борющийся с течением, волной и ветром, я думал, вспоминал, недоумевал, удивлялся, грустил. Как перевернуло мою жизнь, как основательно и как быстро, всего за несколько дней! Еще неделю назад, подумать только, я был уверен, что жизнь моя устоялась и определилась, мне казалось, что я в состоянии — с большей или меньшей точностью — угадать контуры своего будущего — жизни, которая последует в дальнейшем из настоящего, как следствие — из причины. Мыльный, торжественно плывший по воздуху пузырь лопнул, оставив после себя лишь мутные мыльные брызги.
Странно было вспоминать, как — возвращаясь той предпоследней в Москве ночью в гостиницу из ресторана — я думал об оставшейся в моем номере девочке Анне, как мучили меня какие-то неясные планы относительно «помощи», «спасения», — какой помощи, какого спасения?
Встретив ее после случайного звонка домой — нечаянного, так поразившего меня открытия, — я воспользовался ее щедростью — возможно, профессиональной, возможно, нет, кто знает, — в жажде забыться, в надежде найти утешение, получить, украсть у нее женское тепло, так необходимое каждому мужчине, взамен тепла уходящего, крадомого у меня. Я искал утешения у девушки, которая младше меня почти в два раза. И, что самое невероятное, нашел все, что искал.
А она так расплакалась перед тем как уснуть.
Возвращаясь, я думал спросить, отчего она плясала. Может быть, как-то предчувствовала она свою судьбу? Или плакала о своей жизни? Или что-то случилось с ней?
Из событий последних дней больше всего я думал о встрече с нею.
Дело шло уже к вечеру, когда я решил вернуться домой.
Я не был пьян, я не был трезв.
Ах, Анна, Анна, за такую смерть Бог простит тебе все твои грехи, и истинные, и мнимые, и в слове, и в деле, в ведении и в неведении, и в уме, и в помышлении.
26
Жизнь моя, чувствовал я, приобрела какую-то невероятную, еще никогда не испытанную мною пустоту, стала необитаема, как вот этот дом, в дверь которого я всаживал один за другим два ключа. Чемодан все еще стоял в прихожей у лестницы. Я взялся было за его ручку, приподнял, дивясь его тяжести, — но оставил на месте, прошел в темноте в гостиную, долго, со скукой смотрел телевизор, сделал себе пару бутербродов со староватым вонючим сыром, которые с отвращением, давясь, съел. Дольше чем следовало лежал в ванне, отчего совершенно размяк, лишился последних сил. Из ванной комнаты прошагал прямо в спальню, забрался, на ходу засыпая, под прохладное одеяло и мгновенно уснул, полетел в какую-то темную пропасть без сновидений. Уже во сне образовалось отчетливое чувство опасности. Проснулся ночью — еще не рассветало, — проспав, как мне показалось, пару часов. Ощущение опасности, беспричинная тревога не давали мне больше уснуть. В доме было настолько тихо, что — приподнимая голову — я слышал в своей голове пульсирующий, тяжелый шум крови. Мне долго не удавалось определить, сфокусировать чувство опасности; я перебирал воспоминания, мысли, события, встречи, стараясь отыскать среди них наиболее неприятные, прислушиваясь к чувству, оставляемому во мне каждым из них, и никак Не находя того единственного, главного, самого неприятного — виновника тревоги. Так пробежал я мысленно все, что имело отношение к Москве, что имело отношение к уходу жены, увольнению со службы, неудачам, которые я называл профессиональными. Потом я стал думать о доме, как будто опасность находилась именно в нем. С минуту я думал о том, что в доме может быть посторонний, но, повторяю, стояла такая полнейшая, такая абсолютная тишина, что из моей спальни мне был бы слышен шорох его одежды в гостиной на первом этаже, его дыхание — не то что шаги. Осмотрев-обдумав все, что было на втором этаже, мысленно я стал спускаться на первый — на чем и проснулся. Полежав с открытыми глазами, не видя ничего кроме темноты, я поднялся и двинулся из комнаты к лестнице, ведущей вниз. В коридоре было светлее, здесь окна не были зашторены. Я выглянул в окно: полная луна светила настолько ярко, что на нее было больно смотреть. Мне становилось зябко. Обхватив плечи руками, я пошел по лестнице со скрипучими ступенями вниз. Ступать осторожнее не имело смысла: в доме никто больше не спал; это ощущение было необычным, новым.
В прихожей я остановился под лестницей, у чемодана. Я не очень понимал чувство, приведшее меня сюда; мне не спится — это понятно, но заниматься распаковкой вещей, чтобы победить бессонницу, — тоже не дело.
В гостиной сел в кресло, включив настольную лампу — одну из купленных женой в первые дни после переезда. Закурил сигарету, показавшуюся со сна слишком горькой. Меня начинало немного колотить — то ли от напряжения, то ли от холода. Сигарету я затушил, забросив окурок в камин.
Пятясь, привез в гостиную чемодан, поющий, поскрипывающий колесиками. Уложил на пол, щелкнул замочками; один из них немного заело, так что пришлось опять прикрыть чемодан, защелкнуть оба замка, после чего снова открыть. На этот раз серебряные замки сработали как нужно. Из приоткрытого чемодана ударило несвежим запахом.
Отваливая тяжелую чемоданную крышку, я как-то машинально, неосознанно отметил перемену в расположении находившегося в чемодане: я раскладывал свои вещи ровным пластом в два невысоких ряда, в две горки, прихватив крест-накрест широкими черными эластичными ремнями с хитрым замочком посередине, — а сейчас все грубо сбилось в одну кучу налево, было смято, а в образовавшейся справа пустоте лежал чужой, незнакомый мне, непрозрачный пластиковый мешок с дырами-ручками. Я приподнял его — он показался тяжеловат. Заглянув в горловину, я увидел что-то темное, как будто какую-то смятую, скомканную ткань.
Опустившись с корточек на пол, усевшись — у меня начинали затекать ноги, — я повернул мешок к себе и стал опускать его стенки. В нем оказался еще один мешок, полупрозрачный, словно запотевший изнутри. Опуская верхний мешок, я все больше открывал черное, показавшееся мне вначале скомканной тканью, которое сменялось светлым, серовато-синим… За серовато-синим последовали лиловые, закатившиеся глаза, искривившийся, сплюснутый нос, рот, открытый в чудовищном оскале, в котором виднелся язык.