Александр Скоробогатов – Земля безводная (страница 19)

Заплатив за вчерашний телефонный разговор с собственным автоответчиком, я выходил из гостиницы на залитую солнцем улицу, будучи снова сильно пьян: брать коньяк с собой не имело смысла, оставлять в номере — не хотелось, а кроме того, было необходимо опохмелиться.

Через час я был в аэропорту, шатаясь, возил за собой по гранитному (или мраморному) полу чемодан на колесах, который часто переворачивался и падал, гулко ударяясь об пол своим пустым пластмассовым нутром.

— Что там у вас за нож? — хмурый и недовольный, как все таможенники, человек в форменном мятом костюме ткнул пальцем в экран, на котором застыло рентгеновское изображение моего чемодана.

Чемодан был открыт, ножик пристально осмотрен, вскрыты лезвия, — ни крови, ни запаха смерти обнаружено не было; ножик возвратился на свое прежнее место, после чего чемодан закрыли.

Вот остался позади и паспортный контроль — пять минут, стоившие мне учащенного сердцебиения. За двадцать минут до начала посадки я, не в силах сдержать счастливой, пьяной своей улыбки, пересек государственную границу, отмеченную жирной красной чертой: до последней секунды я не сомневался, что что-нибудь обязательно сорвется, меня опознают, защелкнут наручники, — но вот спокойно вышел из гостиницы, прошел и таможню, и таинственный паспортный контроль, вся суть которого заключается в том, что паспорт кладется на какую-то тряпочку под каким-то экраном, а женщина в военной форме с погонами прапорщика вертит головой по сторонам, сонно оглядывает стоящих в очереди, проходящих, до слез в глазах сдерживает мучительную зевоту, — и ничего не сорвалось, никто меня не опознал, и руки мои, хоть и пьяные, до сих пор свободны. Помня предостережение девушки с двойным именем — одновременно и Лизы, и Светланы, — в туалеты я не заходил, решив потерпеть до самолета.

Самолет поднялся в воздух в положенное время, в положенное мгновение лег на крыло, наклонив меня к коричневой, выжженной солнцем земле, напрягся, взлетел повыше, преодолел мучнистые облака, пошел к солнцу, но на полдороге задержался, выровнялся, избрав золотую середину, и по салону заходили прекрасные, улыбчивые, поразительные стюардессы, с которыми так хотелось заговорить, которым так хотелось сказать что-нибудь приятное и особенное — без каких-либо темных соображений, просто потому, что на пьяном сердце так тепло, так легко, так свободно. Чтобы продлить ощущение свободы и легкости, до Амстердама мною были заказаны еще четыре карманных бутылочки коньяку. Мне кажется, из всех пассажиров этого большого самолета я был самый пьяный.

Каким образом происходила пересадка в аэропорту города Амстердама, я не помню. Могу только представить себе, как носило меня два часа по мраморным залам этого огромного здания, как курил я сигареты в местах, предназначенных исключительно для пассажиров некурящих, как провожали меня, пьяного, взглядами трезвые отъезжающие, как искал я, возможно, свой чемодан, с трудом восстанавливая путь, проделанный за последнее время по бесконечным залам, в надежде чемодан обнаружить, — совершенно забыв, что еще в Шереметьево сдал его в багаж, — как, в конце концов, чудом отыскал нужный «гейт», предъявил все, что предъявить было необходимо, прошел по положенному коридору, устланному если и не добрыми намерениями, то ковровой дорожкой, вошел в положенный самолет, уселся в правильное кресло — чтобы снова взмыть в воздух, подняться выше облаков, пьяными глазами сонно осматривать далекую, зелено-коричневую, полную не видимой с высоты жизни землю.

К концу полета я уснул, но ненадолго, проснулся сам как раз в тот момент, когда самолет коснулся своими шасси посадочного бетона. Остатки тепла, легкости и счастья еще жили во мне, но с каждой минутой, секундой их становилось все меньше и меньше: по бесконечному коридору брюссельского аэропорта шел уже грустный, грустный человек. Грустному человеку пришлось долго ожидать в пустом багажном зале, когда наконец закрутится черная резиновая лента, когда начнут выезжать на ней сумки и чемоданы. Вот раздался звуковой сигнал, лента поехала, народ вздохнул, все задвигались…

У меня снова начиналось похмелье, уже второй раз за этот день, разболелась голова, я как-то сразу устал, и полупустой чемодан казался мне чуть ли не вдвое тяжелее, чем был он этим утром в Москве. Взвалив его на красивую, сверкающую никелем багажную тачку, я двинулся в зал ожидания; как я и предполагал, меня не встречали.

Такси — одинаковых черных «мерседесов» — у выхода было море. Опустившись на кожаное сиденье, я вздохнул, назвал свой адрес, и мы поехали. Мне было грустно. Как часто мне приходилось кататься в такси за последние дни! И как быстро, всего за несколько часов, осталось все позади, покинул я тот мир, перелетел совсем в другую жизнь… Как всегда после полета на самолете, нет-нет да и появлялось странное чувство нереальности совершенного всего за несколько часов, почти мгновенного перемещения через треть континента, на многие сотни — тысячи — километров.

23

После моего поступления на службу мы смогли исполнить давнишнюю женину мечту: купили дом — не большой, но и не совсем маленький, с белыми стенами и ярко-коричневой, почти оранжевой, черепичной крышей, окруженный газоном, с палисадником.

С увлечением девочки, украшающей кукольный дом, жена принялась наводить порядок в нашем доме; были приобретены симпатичные вазочки и модные сухие ароматические букеты, настольные и напольные лампы, дающие особо уютный свет, распределены по стенам некоторые из моих картин, особенно ценимые ею, — но, к удивлению моему, порыв этот достаточно быстро закончился, продлившись всего несколько дней. Я терялся в догадках: он сменился чем-то совсем необъяснимым, какой-то тоской, отстраненностью, отчуждением — и от дома, и от меня, — она как-то вдруг ушла в себя, закрылась… После длительных прогулок и посещения подруг она возвращалась как будто посвежевшая, как будто с новыми силами, но и свежесть, и новые силы быстро проходили, снова сменялись оцепенением, пустотой в глазах, тоской.

Все стало на место после ночного случайного звонка — из Москвы, из гостиницы, — после подслушанного мною плача, слов, произнесенных ею не мне, когда она ошиблась и приняла меня за кого-то другого.

Машина остановилась у тротуара, как останавливаются у тротуара все машины. Протрезвевший, с чемоданом в руке, я пошел к дому.

Все время после того звонка я старался не думать о своем нечаянном открытии, и мне это чудесно удавалось: я не думал о нем, но оно тем не менее определяло и мое настроение, и мысли, и поступки. Из всех необъяснимых, ужасных событий, которые мне пришлось пережить за последние дни, оно было едва ли не самым страшным — может быть, потому, что удар исходил в этом случае от человека близкого, от которого всегда ожидаешь только поддержки и помощи.

Окна первого этажа были закрыты ставнями, — она опускала ставни лишь в двух случаях: на ночь или перед длительным отъездом. На часах моих было без четверти семь московского далекого времени; чтобы получить время местное, центральноевропейское, следовало перевести стрелки на два часовых деления назад. В неполные пять часов опускать ставни рано. Оставался вариант номер два: длительный отъезд.

Вариант этот не удивил бы меня.

В доме было темно, слабый свет шел со второго этажа, где окна были закрыты только занавесками.

Оставив чемодан в коридоре, я прошел в гостиную, поднял ставни и раздвинул занавески; поднялся на второй этаж, где располагались спальные комнаты, ее «рабочий кабинет» и моя мастерская, наполненная знакомым, терпким запахом красок.

Дом был необитаем.

Поставив чай, достав из шкафа нелюбимое мною, но любимое женой шоколадное печенье, я заметил на столе в гостиной сложенный вчетверо лист бумаги. Машинально опустился в кресло и, забыв жевать, с набитым печеньем ртом, стал читать оставленное ею письмо.

24

«Дорогой Витя, — обращалась она ко мне, — мне нет нужды объясняться перед тобой, ты, я думаю, уже понял все сам».

Еще бы не понять!

«Мне очень жаль, правда, поверь мне, мне страшно, страшно жаль, что все так произошло. Но я все равно была тебе плохой женой. Ты ни в чем не виноват. Во всем виновата я сама. Наверное, мы не должны были с тобой жениться. Наверное, это было непродуманное решение, особенно с моей стороны. Я переоценила свои силы. И мы совсем плохо знали с тобой друг друга. К тому же…»

Дальше несколько слов были зачеркнуты — настолько основательно, что ничего разобрать мне не удалось.

Я дожевал печенье, с отвращением проглотил.

«В общем, я не могла позволить себе обманывать тебя. Мне хотелось решить все честно. Честно часто бывает больно, но от затянувшейся болезни не легче. У нас с тобой было много хороших моментов, и я тебя на самом деле любила, поэтому мне не хотелось бы оскорблять тебя обманом.

В общем, у меня есть другой человек. Для тебя это, наверное, не новость. Мы с ним любим друг друга.

Мне кажётся, что нам с тобой лучше будет какое-то время не видеться. Поэтому я не оставляю тебе ни своего адреса, ни телефона. Я сама свяжусь с тобой. Попозже.

Может быть, если бы ты не позвонил тогда, я бы и не решилась уйти. Но рано или поздно это бы все-таки произошло. Я хочу тебе сказать, что я…»