Александр Скопинцев – Михаил Скопин-Шуйский. Великий Мечник России (страница 2)

Но самое страшное было не в боярских распрях, а в том, что у царя не было наследника. Царица Ирина, сестра Годунова, не могла родить, и династия Рюриковичей висела на волоске. Был, правда, младший сын Грозного – царевич Дмитрий, что жил в Угличе с матерью, но он был дитя, и судьба его была туманна. А если Фёдор умрёт без наследников, что тогда? Кто займёт престол? Годунов? Шуйские? Кто-то иной? Этот вопрос не давал покоя никому, кто думал о будущем державы. И все чувствовали, что время уходит, что песок в часах почти иссяк.

Девяносто восьмой год принёс катастрофу. Семнадцатого января, в праздник Рождества Христова, царь Фёдор Иоаннович преставился в Кремле, и с ним оборвалась нить, что связывала Русь с её прошлым. Династия Рюриковичей, что правила веками – от Рюрика, легендарного варяга, что пришёл на Русь в девятом веке, до Ивана Грозного, – пресеклась, словно река, ушедшая в песок. Это был конец эпохи, и все понимали, что грядут перемены. Какие – никто не знал, но в воздухе висело предчувствие беды, тяжёлое, как грозовая туча.

Над Европой и Московией висело тяжёлое небо, свинцовое, безжалостное, что не сулило ни тепла, ни милосердия. Холода крепчали, голод терзал народы, державы точили мечи, готовясь к войнам за выживание и добычу. Мир стоял на грани перемен, и никто не знал, взойдёт ли вновь солнце над этой землёй, или тьма поглотит её навсегда. Но одно было ясно: старый порядок рушился, и на его обломках поднимется нечто новое – неведомое, страшное, быть может, великое. И в этом хаосе каждый – от королей до последних крестьян – искал свой путь, свою судьбу, свой шанс выжить или возвыситься.

А где-то в глубине московских теремов, в боярских палатах и монастырских кельях, в шведских замках и польских магнатских дворцах уже зрели планы, интриги, мечты и кошмары, что скоро выплеснутся на русские просторы бурей, какой мир ещё не видал.

Глава 1: Дом Шуйских

Январская метель, воя над Москвой, швыряла снежные заряды в почерневшие от времени стены боярских хором Шуйских, стоявших неподалёку от Кремля, словно сама природа гневалась на беды, обрушившиеся на Русскую землю. В просторной горнице, где воздух был густ от дыма восковых свечей и запаха мехов, собрались представители древнейшего рода – суздальской ветви Рюриковичей, чья кровь восходила к самым истокам державы. На лавках, покрытых узорчатыми подушками, расположились мужи разных лет: одни – с посеребрёнными временем бородами, другие – в расцвете сил, с горящими честолюбием очами. За дубовым столом, изукрашенным резьбой искусных мастеров, разливали мёд в чеканные кубки, но веселья в этом застолье не было – только тяжкое молчание да глухое потрескивание поленьев в печи.

Князь Иван Пуговка Шуйский, старший в роде, сидел во главе стола, опустив на грудь седую бороду, что веером расстилалась по бархату кафтана. Лицо его, иссечённое морщинами как древняя береста, хранило печать былых сражений и боярских распрей. Глаза под нависшими бровями тлели угольками недовольства. Рядом с ним, выпрямившись так, что казалось – вот-вот сломается под тяжестью собственной гордости, восседал князь Василий Иванович Шуйский, чьё лицо, острое и бледное, напоминало клинок, отточенный на камне придворных интриг. Напротив них сидел князь Василий Фёдорович Скопин-Шуйский, – человек средних лет, с широким открытым лицом и живыми карими глазами, в которых читалась не боярская спесь, а какая-то иная сила – готовность принять удары судьбы и отвечать на них действием, а не жалобой.

– Что ж еси умолкл, Иване Михайловиче? – наконец прорычал старый Пуговка, обращаясь к кому-то из младших родичей, сидевших поодаль. – Али язык твой онемел, зря како Годунов над нами ругается?

Тишина сгустилась ещё более, словно сама зима вползла в горницу и сковала уста присутствующих. Василий Фёдорович Скопин-Шуйский медленно поднял голову, встретился взглядом со старым князем и, прежде чем тот успел продолжить, заговорил ровным, но твёрдым голосом:

– Батюшка Иван Михайлович, не гнев ли твой вещает вместо разума? Борис Феодорович – государь помазанный, аще и не от крови Рюриковы. Противитися ему – то противитися воле Божией и ввергнути род наш во пагубу вящую.

Старик вспыхнул, словно подожжённая лучина. Он ударил ладонью по столу так, что зазвенели кубки и плеснулся мёд на скатерть.

– Воля Божия?! – взревел он, и голос его, хотя и дрожал от старости, всё ещё гремел властно. – Воля Божия – то егда на престоле седит той, кому по крови прилично! А не некий выскочка, татарский приспешник, иже выполз из худости, аки змий из норы! Годунов – самозванец по духу, аще и венчан бысть! И род наш, древний, яко сама Русь, должен преклонятися пред ним?!

Лицо Василия Ивановича Шуйского оставалось бесстрастным, но губы его чуть дрогнули – то ли в улыбке, то ли в презрении. Он знал, что слова старика – это эхо прошлого, голос тех времён, когда удельные князья были вольны распоряжаться своими землями, как им заблагорассудится. Но то прошлое кануло в прошлое, как талая вода уходит в реку весной, оставляя лишь грязь и воспоминания.

– Дядюшка, – вступил он наконец, и голос его был холоден, как январский лёд, – глаголеши о крови, а кровь наша ныне не стоит ни полушки ломаной, коли не имеем силы. Годунов окружися опричною силою, выдвинул служилых людей, иже готовы сечи нас, не мигнув оком. Кая польза в происхождении нашем, аще окажемся в земли прежде, неже успеем употребити оное?

Василий Фёдорович Скопин-Шуйский вздохнул тяжело, словно на плечи его легла невидимая тяжесть. Он налил себе мёду, отпил медленно, смакуя густую сладость, и, поставив кубок, заговорил снова – на этот раз обращаясь ко всем собравшимся:

– Послушайте мене, родичи. Не прекословлю, яко Годунов прииде к власти окольными стезями. Но мир претворися. Ныне не время удельных князей, егда кийждо мог правити вотчиною своею аки малым царством. Иоанн Грозный, светлая ему память и упокоение вечное, сломи хребет ветхому чину. Он создаде державу, идеже воля царева – закон, а бояре – токмо слуги. Годунов продолжи дело сие. И род наш либо должен приняти новые уставы, либо сгинет, яко многие инии.

Старый Пуговка захрипел от негодования. Он поднялся с лавки, качнулся – старые ноги плохо держали – и, схватившись за край стола, проговорил, почти задыхаясь от ярости:

– Тако глаголет той, иже готов лобызати сапоги выскочке! Василие Феодоровиче, забыл еси, откуду изшёл! Праотцы наши обладаху Суздалем, егда Годуновы свиней ещё пасяху! Мы – Рюриковичи! Кровь наша – то кровь Владимира Святаго, Ярослава Премудраго, Александра Невскаго! И восхотел еси, дабы аз преклонил главу пред сим… сим…

Он захлебнулся, не найдя слова достаточно презрительного. Василий Иванович Шуйский поднялся тоже, и его движение было так плавно и неторопливо, что казалось – он готовился к этому моменту заранее. Он подошёл к старику, положил руку ему на плечо – жест, который мог быть и утешением, и предупреждением.

– Дядюшка Иван Михайлович, – произнёс он тихо, но так, что каждый в горнице услышал, – прав еси. Мы – Рюриковичи. И сего ради должны быти мудрейши, лукавейши и терпеливейши. Годунов не вечен. Царство его держится на страсе и подаяниях. Треснет оно – вопрос токмо времени. И егда сие случится, мы должны быти готовы подъяти власть. Но для сего надобе нам выжити. Разумееши ли? Выжити.

Старик вырвал плечо из-под руки Василия Ивановича, отшатнулся, словно от прокажённого, и, тыча в него дрожащим пальцем, выкрикнул:

– Ты… ты готов ждати, аки шакал, дабы подобрати мертвечину! Несть у тебе чести, Василие! Несть совести! Ты таков же, яко Годунов – алчущий власти, готовый на вся!

Лицо Василия Ивановича не дрогнуло. Он лишь усмехнулся чуть заметно, и в этой усмешке была вся его суть – холодная, расчётливая, безжалостная.

– Может, и тако, дядюшка. Но аз буду жив. А ты, с гордынею твоею, сгниеши в земли, не узрев, како род наш возвысится паки.

Воздух в горнице, казалось, накалился до предела. Казалось, вот-вот вспыхнет пожар, хотя в печи лишь тлели угли. Василий Фёдорович Скопин-Шуйский поднялся решительно, встал между двумя спорщиками и, распахнув руки, словно желая оградить их друг от друга, заговорил громко:

– Доволно! Мы – един род, едина кровь! Не Годунову нас разлучати! Иван Михайлович, ты – старейший в роде, и чтим мудрость твою. Но мир, в немже возрастал еси, отъиде безвозвратно. Василий Иванович прав во едином – надобе нам приспособлятися, да не погибнем. Но не значит сие, яко должны забыти, кто есмы. Мы – Шуйские. И прийдёт день, егда Русь паки обратится к нам за помощию. А до тоя поры должны беречи силы, растити чад наших, учити их не токмо гордости, но и осторожности.

Старый Пуговка смотрел на него долго, тяжело дыша, и в его глазах медленно гасла ярость, уступая место чему-то другому – тоске, усталости, горечи. Он медленно опустился обратно на лавку, провёл рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину, и проговорил тихо, почти шёпотом:

– Прийдёт день… Ей, Василие Феодоровиче, прийдёт. Но боюся, не узрю его аз. И ты, може, не узриши. А узрят чада наши. И что узрят они? Русь, растерзанную смутою, залитую кровию. Зане Годунов – государь неправедный. И дондеже он на престоле, благословение Божие отъято от державы. Беды прийдут, вем. Глад прийдёт. Брань прийдёт. И тогда, може, воспомянете глаголы моя. Но будет уже поздно…