Александр Скопинцев – Михаил Скопин-Шуйский. Великий Мечник России (страница 15)

– Княже, хощеши быти во самой гуще. Се али храбрость, али безумие.

– Уведаем, – ответил Михаил, и в его голосе не было ни страха, ни бравады – только холодная решимость. – Есть ли речи?

Молчание.

– Тогда по местам. Заруцкий – на левое крило. Бутурлин – во средину. Годунов – на правое. Выступим чрез четверть часа. Егда солнце встанет над холмом.

Командиры разошлись. Михаил остался один, стоя у края леса и глядя на лагерь, где туман начинал рассеиваться под лучами восходящего солнца. Руки его дрожали – не от страха, а от напряжения, что скрутило всё тело в тугую пружину. Он вспомнил свои слова на смотре: «Поведу вас к победе. Или умру, тщася». Сейчас, на пороге битвы, эти слова перестали быть красивой фразой. Они стали обещанием, которое он должен был сдержать.

– Княже, – окликнул его Семён, подходя с кубком воды, – испей. Потом не будет времени.

Михаил взял кубок, выпил залпом. Вода была ледяной, обжигающей горло. Он вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на дядьку:

– Семёне, аще погибну…

– Не погибнеши, – оборвал его дядька. – Аз при тебе. А коли что – аз первый лягу, тако тебе годится жити.

Михаил усмехнулся – впервые за всю ночь, коротко, почти беззвучно. Потом надел шлем – простой, стальной, без украшений, взял меч и повернулся к ратникам:

– За мною, – сказал он тихо. – За Москву.

Казаки Заруцкого двинулись первыми. Они шли на четвереньках, пригнувшись к земле, используя туман и овраги как укрытие. Михаил видел, как их силуэты исчезают в молочной мгле, словно тени. Он слышал, как в лагере кто-то закашлялся, кто-то брякнул котелком, кто-то заржал – лошадь или человек, не разобрать. Жизнь просыпалась, не ведая, что смерть уже крадётся к ней.

Солнце поднималось. Лучи его, золотые и холодные, скользили по долине, выжигая туман, превращая мир из серого в зелёный, бурый, красный – цвета осени. Михаил стоял на опушке, сжимая меч, и считал удары сердца. Сто. Двести. Триста.

И вот – крик.

Короткий, оборванный, словно его задушили на полуслове. Потом – ржание, топот копыт, вопль:

– Кони! Кони побегли!

Табун сорвался. Михаил видел, как лошади, испуганные казаками, что резали охрану и били плетьми по крупам, понеслись в лагерь, сметая шатры, давя людей. Хаос. Люди выбегали из шатров полуголыми, хватались за оружие, кричали, не понимая, что происходит.

– Бутурлин! – крикнул Михаил, и голос его прорезал утро, как труба. – Дай залп!

Стрельцы выступили из леса. Сотня человек, в два ряда, с пищалями, что навели на лагерь. Афанасий Бутурлин поднял руку, подержал мгновение, потом опустил:

– Огнь давай!

Грохот. Не гром – хуже. Это был грохот, что ударил по ушам, сотряс землю, превратил мир в дым и вопли. Первый ряд стрельцов выпустил залп, и Михаил видел, как пули – свинцовые, тяжёлые – полетели в лагерь, раздирая шатры, прошивая тела. Люди падали, корчились, кричали. Кто-то схватился за живот, откуда хлестала кровь. Кто-то упал без звука, с дырой в лбу.

– Другой ряд! – крикнул Бутурлин, и стрельцы первой шеренги присели, заряжая пищали, а вторая шеренга выступила вперёд. – Огнь давай!

Второй залп. Ещё грохот, ещё дым. Лагерь превратился в ад. Шатры горели – кто-то опрокинул костёр, и огонь пополз по сухому сукну, как живой. Лошади метались, давя своих и чужих. Люди бежали – кто к лесу, кто в поле, кто просто бежал, не зная куда, лишь бы прочь от этого кошмара.

– Третий! – Бутурлин поднял руку. – Огнь давай!

Третий залп. Михаил видел, как пуля снесла голову человеку, что стоял у костра с саблей в руке. Голова полетела в сторону, тело упало, из шеи хлестала кровь, чёрная и густая. Михаил стоял, не в силах оторвать взгляд. Это была смерть. Не в сказках, не в былинах, а здесь, сейчас, в трёх десятках шагов от него. И он – он был причиной этой смерти.

– Княже! – крикнул Иван Змеев, хватая его за плечо. – Годунов вскочил! Поспешать надобно!

Михаил вздрогнул, словно очнулся. Он посмотрел направо – там, из леса, вылетела сотня дворян во главе со Степаном Годуновым, что скакал первым, размахивая саблей и крича что-то нечленораздельное. Они мчались к пригорку, где стояли пушки, а пушкари, услышав выстрелы, уже бежали к орудиям, пытаясь зарядить их.

– За мной! – крикнул Михаил, и сам не узнал свой голос – он был хриплым, диким, словно не его. Он рванул вперёд, выбежав из леса, и за ним – дядька Семён, Иван Змеев, десяток стрельцов с бердышами.

Они бежали через долину, через поле, где трава была мокрой от росы и крови. Михаил видел, как перед ним мелькают спины бегущих врагов, слышал крики, стоны, треск горящих шатров. Ноги скользили в грязи, лёгкие горели от бега, но он не останавливался. Пригорок. Пушки. Там решалась битва.

Годунов достиг пригорка первым. Михаил видел, как он соскочил с коня, бросился на пушкаря с саблей. Удар – пушкарь упал, схватившись за разрубленное плечо. Дворяне ворвались следом, рубя, колоя, крича. Пушкари бежали – кто успел, – а кто не успел, падал под саблями и копьями.

Михаил вбежал на пригорок, споткнулся о труп – молодой парень, лет двадцати, с лицом, застывшим в удивлении, и дырой в груди. Он перешагнул через него, подбежал к пушкам. Четыре орудия. Одна – заряжена, остальные – нет. Рядом – бочонки с порохом, ядра, банники.

– Змеев! – крикнул Михаил. – Разверни их на стан!

Иван Змеев кивнул, подозвал стрельцов. Они принялись за работу – разворачивали пушки, тяжёлые, неповоротливые, скрипучие. Михаил стоял рядом, глядя вниз, на лагерь. Там ещё шёл бой – казаки Заруцкого резали отступающих, стрельцы Бутурлина вошли в шатры, добивали раненых. Дым, крики, кровь.

И вдруг – рог.

Звук протяжный, зловещий, донёсся с холма за лагерем. Михаил обернулся. Там, на гребне холма, появились всадники. Сотни. Нет, больше – тысяча. Конница Болотникова. Главные силы.

– Княже! – крикнул Семён, подбегая. – Идут! Како творить станем?

Михаил смотрел на конницу, что катилась вниз, как лавина, и в этот момент он почувствовал то, о чём говорил Семён. Не страх. Не гордость. А холодное, трезвое осознание: здесь, сейчас, от его решения зависит всё. Жизнь его ратников. Жизнь Москвы. Жизнь Руси.

Он повернулся к Змееву:

– Первое орудие – заряжено ли?

– Заряжено, княже.

– Бей. По конным. Тотчас же.

Змеев поднёс фитиль к запалу. Секунда, две, три.

Грохот.

Пушка выстрелила, откинувшись назад от отдачи. Ядро – чугунное, размером с детскую голову – полетело в конницу. Михаил видел, как оно ударило в гущу всадников, снесло трёх лошадей, раздавило всадника. Конница дрогнула, сбилась.

– Другое! – крикнул Михаил. – Борзее!

Стрельцы заряжали, руки их дрожали, но они работали. Вторая пушка выстрелила. Промах. Ядро ушло в землю, взметнув фонтан грязи.

Конница Болотникова приближалась. Михаил видел лица всадников – ярость, решимость. Они скакали, размахивая саблями, копьями. Их было слишком много. Если они достигнут лагеря, если смешаются со стрельцами Бутурлина…

– Годунов! – крикнул Михаил. – Дворяне – в строй! Встретити конь!

Степан Годунов, чьё лицо было залито кровью – не его, чужой, – обернулся, кивнул. Он собрал дворян – человек восемьдесят, остальные полегли у пушек, – построил их клином у подножия пригорка.

– Княже, – подал голос Семён, – ведь ты не мыслишь…

– Мыслю, – оборвал Михаил. Он взял меч провёл ладонью по лезвию – холодный, как лёд. – Аз воевода. Место мое – в первом строю.

Он сбежал с пригорка, встал рядом с Годуновым. Дворяне смотрели на него – кто с удивлением, кто с уважением. Михаил поднял меч:

– За Русь! За Шуйскаго! За живот!

Крик подхватили все – и рокот сей, как гром небесный, разлился над ратным полем. Дворяне ударили мечами о щиты свои, забили ногами в землю, и топот сей уподобился грому тысячи копыт. Конница Болотникова была уже близко – Михаил зрел очи лошадиные, налитые кровью и страхом, слышал храп их, чувствовал, как земля под стопами его содрогается от топота копыт, что несли смерть.

Двадцать шагов. Десять. Пять.

– Держати строй! – вскричал Михаил, и глас его, юношески высокий, но властный, пронзил грохот битвы, как стрела пронзает воздух. – Строй держати! Богу помолитеся и за Русь постойте! Копья в землю! Первая шеренга – на колено!

Дворяне первой шеренги, как единое тело, опустились на колено, уперев древки копий своих в землю, выставив острия вперёд под углом – так, чтобы конь налетел грудью на смертоносный частокол. Вторая шеренга, стоя за спинами их, держала копья на уровне плеча, готовая встретить тех всадников, что прорвутся сквозь первую линию. Третья шеренга – стрельцы с бердышами и саблями – стояла, как каменная стена, готовая рубить всех, кто достигнет их.

И конница вражья ударила.

Удар был страшен.

Первые кони, что неслись во весь опор, не смогли остановиться – всадники пытались осадить их, натягивая поводья, но поздно. Слишком поздно. Кони налетели на копья грудью – и острия пронзили их, входя глубоко, до самого древка. Лошади заржали – звук сей был нечеловечным в своей муке, пронзительным, как крик младенца, – и рухнули, ломая ноги, сбрасывая седоков. Всадники летели через головы коней своих, падали в гущу копий, и тут же на них обрушивались бердыши и сабли ратников Михаила.

– Держим стяг! Держим, братия моя! – ревел дядька Семён, размахивая бердышом, что был весь в зазубринах и крови. – Не отступати ни на стопу единую! Кто побежит – Господь Бог того покарает огнём геенским!