Александр Скопинцев – Михаил Скопин-Шуйский. Великий Мечник России (страница 14)

К полудню они вышли к Пахре. Река текла медленно, тяжело, цвета ржавчины от осенних дождей. На том берегу, среди ив и камышей, Михаил увидел следы: лошадиные копыта, колеи от телег, сломанные ветки костров. Лагерь. Свежий.

– Стояли тамо, – сказал Семён. – Да отошли. Камо же?

Михаил спешился, подошёл к кромке воды. Он вглядывался в противоположный берег, пытаясь увидеть то, что знал из карт и слов крестьянина. Там, за ивами, должен был быть холм. Невысокий, но достаточный, чтобы поставить пушки и контролировать брод.

– Игнатие, – позвал он, не оборачиваясь, – где, по твоим росписям, главная рать Болотникова?

Дьяк развернул свиток:

– Гонцы возвещают: у Тёплаго Стана. Три тысящи воров, двенадцать пушек.

– Три тысящи, – повторил Михаил. – Мы же – тысяща двести. И ведают они, яко идём.

– Княже, – подал голос Иван Змеев, подъехав ближе, – не лучше ли послати гонца ко государю? Просити подмоги?

Михаил обернулся. Стрелец смотрел на него настороженно.

– Подмога идёт три дни, – ответил Михаил. – За три дни Болотников дойдёт до Москвы-града. Не буди тому. Ударим ныне.

– Како же? – Голос был резким, почти грубым. – Княже, мы в меншестве. Они на своей земле суть. У них наряд пушечный.

Михаил посмотрел на Змеева долго, не мигая. Потом медленно улыбнулся – улыбкой, в которой не было радости, только холодная решимость:

– У них наряд пушечный есть. А у нас – нечаяние. И ведание мест. Собери воевод. Зело скоро.

Совет был коротким. Михаил стоял у импровизированного стола – доски, положенной на два чурбана, – а вокруг него теснились командиры: Степан Годунов, всё ещё бледный; сотник стрельцов Афанасий Бутурлин, коренастый, с руками, как у кузнеца; атаман казаков Иван Заруцкий, чернобородый и насмешливый; дьяк Игнатий и Семён.

– Болотников у Тёплаго Стана, – начал Михаил, ткнув пальцем в карту. – Три тысящи. Мы же – тысяща двести. Коли поидём в прямое дело, сомнут нас.

– Про что же пришли есмы? – усмехнулся Заруцкий. – Княже, али воротимся ко государю-батюшке, испросим благословение?

Михаил не ответил на провокацию. Он продолжил, водя пальцем по карте:

– Но Болотников не чает нас зде. Мнит, яко придём с севера, по Каширской дороге. Право. Яко все воеводы пред мною.

– А мы не поидём право? – подал голос Бутурлин.

– Ни. Обоидём. Зде, – Михаил ткнул в точку на карте, где Пахра петляла, – есть брод. Мужик сказывал: мелок, а проходим. Переберёмся нощию. Тихо. Без огней. К утру выидем к Тёплому Стану с востока. Болотников будет зрети на север. Мы же ударим во тыл.

Тишина. Командиры переглянулись. Заруцкий хмыкнул:

– Ночный перебор? Княже, ратники утонут во тьме. Обоз увязнет. Наряд пушечный…

– Наряд оставим, – оборвал Михаил. – Возмём токмо лёгкую пехоту да казаков. Ударим скоро, жестоко. Разобьём табор их, егда спят.

– А коли мужик солгал? – спросил Годунов. – Коли брода несть?

Михаил посмотрел на него:

– Тогда аз утону первый. Есть ли ещё речи?

Молчание было ответом. Михаил выпрямился:

– Выступим на закате. Запрещу огни, разговоры, даже кашляние. Кто преступит – бердыш на месте. Ведаете ли?

Командиры кивнули. Заруцкий, уходя, бросил через плечо:

– Княже, коли сие сбудется, аз сам тебе песнь сложу. А коли нет – молитву.

Переправа началась в сумерках, когда солнце село за лесом, окрасив небо в кровавый цвет, а мир погрузился в серую мглу. Михаил был первым, кто вошёл в воду. Конь под ним заржал, почувствовав холод, но Михаил сжал поводья, шепча успокаивающие слова. Вода доходила до стремян, потом до колен коня, потом до брюха. Течение толкало, тянуло, грозило сбить с ног.

За спиной – дядька Семён, Иван Змеев, а дальше – строем, по двое, – стрельцы и казаки. Они шли молча, только плеск воды, храп лошадей и скрип кожи. Темнота сгущалась, как дёготь. Михаил не видел противоположного берега, только ощущал, как под копытами коня камни сменяются илом, потом снова камнями.

И вот – земля. Твёрдая. Берег.

Михаил вылез, спешился, ноги подкосились от напряжения. Он стоял, дрожа – не от холода, а от того, что внутри него разжался ледяной кулак. Получилось. Брод был.

Ратники выбирались на берег, тяжело дыша, стряхивая воду. Михаил подошёл к Семёну:

– Все ли переправились?

– Вси. Потеряли единого казака – конь спотчеся, утопили пищаль. Но живы суть.

Михаил кивнул. Он повернулся к востоку, где за чёрной стеной леса лежал Тёплый Стан. До рассвета – четыре часа. До битвы – четыре часа.

– Поидём, – приказал он. – Молча.

Они шли лесом, где ночь была абсолютной. Михаил вёл, ориентируясь по звёздам, что виднелись сквозь просветы в кронах. Под ногами – хруст веток, шорох листьев. Кто-то споткнулся, выругался вполголоса – Михаил обернулся, и его взгляд был достаточен, чтобы человек замолчал.

Страх вернулся. Не тот, что был ночью в шатре, а новый – острый, как клинок. Михаил чувствовал его в каждом вдохе, в каждом стуке сердца. Он вёл людей на врага, не зная где их пушки, где засады. Он вёл их, надеясь на удачу, на внезапность, на то, что его план сработает.

А если нет?

Рассвет застал их на опушке. Лес кончился внезапно, словно кто-то провёл по земле гигантским ножом, отсекая тьму от света. Перед Михаилом раскинулась долина – пологая, изрезанная оврагами и перелесками, где утренний туман стелился молочной пеленой, скрывая землю по колено. Воздух был сырым, пахнущим прелой травой и дымом – тем особенным, едким дымом костров, что горели всю ночь и теперь догорали, источая запах горелого сала и мокрых дров.

И там, в низине, за завесой тумана, виднелись шатры.

Михаил опустился на колено у края леса, вглядываясь в расплывчатые силуэты. Лагерь Болотникова. Шатры – десятка три, не больше, разномастные: от боярских, крытых сукном, до простых, наскоро сшитых из рогож и овчин. Между ними – костры, у которых копошились фигуры людей, ещё сонных, не ждущих беды. Справа, на небольшом пригорке, Михаил разглядел тёмные силуэты пушек – четыре орудия, прикрытые плетнями и мешками с землёй. Слева, ближе к лесу, паслись лошади – табун в сотню голов, охраняемый двумя-тремя казаками, что дремали, привалившись к стволам.

– Семёне, – шепнул Михаил, не отрывая взгляда от лагеря, – колико их?

Дядька пригнулся рядом, прикрывая глаза ладонью от первых лучей солнца, что пробивались сквозь облака на востоке:

– По шатрам да кострам – от силы пятьсот. Но се авангард, княже. Главная рать должна быти далее, за холмом.

– Пятьсот, – повторил Михаил, и в голосе его прозвучала нотка облегчения, смешанная с азартом. – Мы же – тысяща. Возмём их.

Он обернулся. За его спиной, в тени деревьев, притаились ратники – стрельцы с пищалями, казаки с саблями, дворяне в латах, что поблёскивали в сумраке, как рыбья чешуя. Лица их были напряжёнными, усталыми после ночного марша, но в глазах плескалось что-то новое – не насмешка, что была на смотре, а настороженное ожидание. Они смотрели на Михаила, ждали приказа.

Михаил встал, подошёл к командирам, что сгрудились у старого дуба. Степан Годунов, чьё лицо было землистым от бессонницы, сжимал рукоять сабли так, что сухожилия на запястьях вздулись, как верёвки. Иван Заруцкий, атаман казаков, щурился на лагерь с видом охотника, высматривающего добычу. Афанасий Бутурлин, сотник стрельцов, молча жевал корочку чёрного хлеба, не сводя глаз с пушек на пригорке. Иван Змеев стоял чуть в стороне, опираясь на бердыш, и в его взгляде Михаил прочёл смесь уважения и недоверия.

– Слушайте, – начал Михаил тихо, но так, чтобы каждое слово долетало до них чётко, как удар колокола. – Болотников не чает нас. Ратники его спят али жрут у огней. Наряд пушечный не заряжен – видите, пушкари ещё не встали. Кони не оседланы. У нас – час един, може, два, дондеже главная рать не приступит. Ударим ныне. Скоро. Жестоко. Без пощады.

Он развернул на земле карту – грубый набросок, что он сделал ночью по памяти крестьянина:

– Заруцкий, – Михаил ткнул пальцем в левый фланг лагеря, где паслись лошади, – твои казаки поидут семо. Спугнёте табун, перережете стражу. Кони побегут в табор – се будет знамение. Смятение.

Заруцкий кивнул, оскалив зубы в хищной усмешке:

– Коней спугнути – дело нехитрое. А стражу?..

– Тихо, – оборвал Михаил. – Ножами. Без крика. Разумееши ли?

– Разумею, княже.

– Бутурлине, – Михаил повернулся к сотнику стрельцов, – твои люди – средина. Егда казаки дадут знамение, вы залпом по шатрам. Три залпа – не боле. Потом саадаки да бердыши. Врукопашную. Цель – сжещи шатры, побити воевод. Не гнатися за бегущими – пусть бегут, разносят ужас.

Бутурлин сплюнул шелуху хлеба, кивнул:

– Три залпа. Годится. А наряд пушечный?

– Наряд – моя печаль, – Михаил посмотрел на Степана Годунова, чьё лицо стало ещё бледнее. – Годунове, ты поведёши дворян на пригорок. Егда стрельцы дадут первый залп, ты скачеши тамо. Рубиши пушкарей, захватываеши орудия. Разумей – се ключ: кто держит наряд, той держит поле.

Годунов сглотнул, кивнул. Губы его шевельнулись, но он не произнёс ни слова.

– Змееве, – Михаил повернулся к старому стрельцу, – ты со мною. Поидём за Годуновым. Хощу быти у наряда, егда падёт он.

Иван Змеев усмехнулся криво: