Александр Скопинцев – Меч Балтики. Свобода куётся в Шторме (страница 14)

Кузьмич сплюнул, выругался и побежал к пушке. Вчетвером они стащили с неё брезент, заложили заряд, вкатили ядро.

Второй фрегат пошёл на сближение. Алексей видел нос, украшенный двуглавым орлом. Видел лица людей на палубе. Русских. Своих.

Его рука дрогнула на штурвале.

Потом он выкрикнул:

– Пли!

Пушка грохнула. Отдача швырнула её назад. Ядро ушло низко, срезало носовую фигуру фрегата и пробило борт выше ватерлинии. Фрегат накренился, замедлился.

– Ещё! – крикнул Алексей. – Перезаряжай!

Ветер усиливался, шторм накатывал. Линия русских судов осталась позади, растворяясь в сером мареве. Впереди – только море.

Алексей не отпускал штурвал. Его руки тряслись. Он только что выстрелил по русском фрегате. По своим. Он, капитан-лейтенант российского флота, пустил ядро в корабль с двуглавым орлом.

Теперь он не просто дезертир.

Теперь он предатель.

Шторм ревел до самого вечера. Когда же волны наконец стихли, море открылось тяжёлым и стальным. Изодранный, вымокший бриг – вынесло далеко на запад. Шведского конвоя не было видно. Русские фрегаты исчезли, будто их смыло в бездну. Остались только они – потрёпанный корабль, измождённая команда и капитан, который ещё вчера не знал, куда им держать путь.

Алексей стоял на корме, вглядываясь в закат, похожий на свежее клеймо, запёкшееся на небе. Кузьмич подошёл рядом, молча опёрся на борт.

– Ну что, – проговорил он хрипло. – Теперь ты капитан. Бумаг нет, флага нет, а ты есть. Куда поведёшь?

Алексей долго смотрел на тёмную воду, прежде чем ответить.

– Для начала… переименуем корабль.

– А какое подойдёт? – спросил Кузьмич.

Алексей вспомнил чёрных птиц, летевших над Балтикой – упрямых, неутомимых, словно сама буря дала им крылья.

– «Буревестник», – произнёс он тихо. – Так и будет.

Кузьмич усмехнулся, кивнув.

– Ему к лицу. Значит, вольные мы теперь?

– Вольные, – подтвердил Алексей. – Вольные, как ветер. И так же – без пристани.

Он повернулся к команде. Тридцать человек стояли на палубе – в промокших рубахах, с окровавленными повязками, но живые. Живые ценой чужой смерти и собственной ярости. Алексей повысил голос.

– Слушайте! Нас больше не гонят под палкой. Мы не шведы и не русские. Мы – команда «Буревестника». И выбор теперь у каждого: либо остаться с нами, либо броситься за борт и искать судьбу вплавь.

Повисла тишина. Потом кто-то тихо спросил:

– А куда идём, капитан?

Алексей улыбнулся холодно, почти жестоко – но в глазах вспыхнул расчётливый огонь.

– Сначала – в Ригу, – сказал он. – Вернёмся туда. В городе есть то, что мы должны взять. Без этого мы – просто ещё один разбитый экипаж. С этим – мы станем силой, которой будут бояться в каждом порту.

Команда загудела, переглядываясь. Кузьмич вскинул бровь:

– В Ригу? После всего? Ты уверен?

– Более чем, – ответил Алексей. – Там лежит вещь, ради которой стоит рискнуть. То, что даст нам преимущество. То, что позволит нам править морем, а не прятаться от ветра и власти.

Кузьмич хмыкнул.

– Значит, не просто пираты… а пираты с целью.

– С целью, – подтвердил Алексей.

И когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, «Буревестник» лёг на новый курс – не к северным пустошам, а обратно, в сердце залива. На встречу городу. На встречу тому, что могло дать им силу… или окончательно утянуть на дно.

Свобода редко бывает тихой.

Фрегат медленно покачивался на холодной глади. После того, как Кузьмич, Борис и остальные заключённые перебили надсмотрщиков и сбросили их тела за борт, трюм впервые за долгое время погрузился не в стоны, а в тишину. Управление кораблём перешло к тем, кто ещё вчера был рабом.

Первые дни оказались самыми тяжёлыми. Старая каторжная похлёбка и крохи припасов надсмотрщиков едва поддерживали силы. Алексей распределял еду сам: редкая солонина, черствый хлеб, мутная по вкусу похлёбка, разделённая поровну, словно священный ритуал выживания.

Путь между каменистыми островами Финляндии требовал внимания. То туман накрывал корабль плотной шалью, то течение толкало его в сторону, угрожая выбросить на рифы. Алексей следил за горизонтом и солнцем, выбирая нужную линию. Кузьмич сидел рядом, держа под рукой нож – не от страха, а потому что теперь вся их жизнь держалась на готовности к любому развороту судьбы.

К третьей неделе свобода уже ощущалась кожей: в запахе солёной воды и костяного дыма от крохотного огня, где они грели остатки провизии; в том, как Якоб, побледневший после болезней, всё же начинал есть с жадным вниманием, деля свой хлеб с другими.

– Не думал, что еда станет праздником, – сказал он однажды, глядя на пустую миску.

– Еда и свобода – одно и то же, – спокойно ответил Алексей, разрезая последний кусок хлеба ровно на три части.

Они ночевали на палубе под звёздами. Иногда приходилось ждать рассвета, чтобы увидеть проход между скалами. Иногда – работать на изнеможении, лишь бы не сносило течением обратно к рабству.

Так рождалась новая команда. И эта команда была готова вернуться в Ригу – не как пленники, а как те, кто пришёл за своим.

Глава 6. Рижский Тайник

Серое небо над Ригой висело низко, словно саван, готовый поглотить город вместе со всеми его грехами. Море било в каменные молы с глухой, монотонной яростью – шторм ушёл, но оставил после себя неспокойную зыбь, что заставляла «Буревестник» рыскать на якоре, словно пойманного зверя, рвущегося на волю. Ветер нёс запах гнили – не той благородной гнили старого дерева и такелажа, а мерзкой вони портовых стоков, где смешивались человеческие испражнения, рыбья требуха и разложившиеся крысиные тушки.

Алексей стоял у борта, вцепившись побелевшими пальцами в мокрый леер, и смотрел на город, что возвышался за серой пеленой дождя. Рига. Проклятая Рига. Город, где всё началось – и где всё едва не оборвалось. Город, где он похоронил свою честь под камнями старого собора вместе с артефактом, ради которого теперь готов был рисковать жизнью и свободой снова.

– Это безумие, – хрипло произнёс Кузьмич, появляясь за его спиной, словно тень. Боцман не шумел, когда ходил по палубе – ноги его, босые и огрубевшие от соли, ступали бесшумно даже по мокрым доскам. – Чистое, ядрёное безумие, барин. Шведы тут кишмя кишат. Каждый второй – их соглядатай. А ты хочешь туда, где тебя наверняка знают.

Алексей не обернулся. Он продолжал смотреть на башни города, на шпили церквей, что прокалывали низкие тучи, словно костяные иглы. Где-то там, в одной из этих церквей, под холодным камнем алтаря, лежала вещь, без которой всё остальное теряло смысл.

– Не твоя печаль, Кузьмич, – ответил он негромко, но в голосе его звучала сталь. – Я иду. Ты держи корабль готовым. Если через три часа я не вернусь – уходи без меня.

– Уйти? – Кузьмич коротко хмыкнул, и в этом звуке слышалось что-то между насмешкой и горечью. – И куда, позволь спросить? В открытое море, где шведские фрегаты нас порвут, как гнилую тряпку? Или в гавань к шведам, сдаться по-хорошему? Да мы даже порох ещё толком не просушили после бунта, барин. Половина пушек без ядер, половина команды – без оружия. А ты хочешь, чтоб мы тут болтались на виду, как приманка для акул.

Алексей медленно повернулся. Кузьмич стоял, скрестив руки на широкой груди – мокрая рубаха прилипла к его телу, обрисовывая мускулы, наработанные годами каторги и морской службы. Лицо боцмана, обветренное и изрытое шрамами, было непроницаемо, но глаза – светлые, почти прозрачные – смотрели с вызовом.

– Ты меня не понял, Кузьмич, – Алексей шагнул ближе, и в движении его читалась та опасная уверенность, что приходит к людям, привыкшим принимать решения под огнём. – Я не прошу твоего благословения. Я говорю, что иду. А ты – ты держишь корабль. Также пусть матросы спустятся в порт и наберут еды. У нас длинный путь к Свободным островам.

Повисла тишина. Где-то в такелаже скрипнул блок. Волна ударила в борт, окатив палубу мутной пеной. Двое мужчин смотрели друг на друга – офицер, ставший дезертиром, и каторжник, ставший боцманом. Между ними лежала пропасть недоверия, узкая и глубокая, как трещина во льду.

– Что там, в этом городе, – Кузьмич медленно качнул головой, – что заставляет тебя так рисковать, барин? Что может быть настолько важным, что ты готов положить и себя, и нас всех?

Алексей задумался. Он мог соврать – сказать про золото, про карты, про какую-нибудь благородную причину. Но Кузьмич не из тех, кто покупается на красивые слова.

– Это… ключ, – наконец произнёс Алексей, выбирая слова с осторожностью сапёра, разбирающего пороховой заряд. – Ключ к моему будущему. К будущему моей жены. Без него я – ничто. Просто ещё один беглый офицер, которого повесят при первой же возможности. С ним… с ним у меня есть шанс.

– Шанс на что? – Кузьмич прищурился. – Шанс разбогатеть? Шанс вернуть себе чины и ордена? Или шанс продать душу тем, кто заплатит больше?

Алексей сжал кулаки. Слова боцмана били точно – не в голову, а в самое нутро, туда, где гнездилась его совесть, изъеденная стыдом и необходимостью.

– Шанс вырваться из этой западни, – ответил он глухо. – Шанс забрать Анну из Петербурга и уехать туда, где нас никто не найдёт. Где не будет ни войны, ни флота, ни всей этой… мерзости.

Кузьмич молчал. Потом медленно кивнул.

– Значит, всё ради бабы, – сказал он, и в голосе не было насмешки – только усталое понимание. – Что ж, это я понять могу. Но знай, барин: команда за тобой не пойдёт просто так. Они пошли за мной, когда я поднял бунт. За тобой они пошли, потому что ты офицер, и они думали, что ты знаешь, куда вести корабль. Но если ты положишь их ради своего «ключа» … они тебя сожрут живьём.