Александр Скопинцев – Меч Балтики. Свобода куётся в Шторме (страница 13)

Судно шло вдоль финского побережья, огибая мелкие островки и скалистые мысы. Море было неспокойным – низкие, тяжёлые волны с белыми гребнями катились одна за другой, раскачивая судно. Сверху, сквозь решётчатый люк, доносились крики офицеров, скрип такелажа, хлопанье парусов. Внизу, в трюме, царила тишина – тяжёлая, давящая, прерываемая только хриплым дыханием и скрипом цепей.

Алексей быстро понял ритм жизни в трюме. Удар – протяжка – возврат. Малейший сбой – и надсмотрщик наказывал ударом кнута. Он видел, как рядом сидящий мужчина, старик с седой бородой, не справился с цепями – надсмотрщик избил его до потери сознания. Старик умер прямо на скамье. Тело оставили там до вечера; только когда судно встало на якорь, его сбросили за борт, не снимая кандалов.

Алексей лежал у борта, слушая, как скрипят доски под ногами охранников. Его запястья были стёрты до мяса, и он больше не чувствовал пальцев. Рядом, дыша прерывисто, как раненый пёс, сидел Кузьмич. Лицо его было изборождено шрамами, а глаза – два холодных угля – смотрели в темноту трюма так, словно видели сквозь дерево и время.

– Говорят, – прошептал Кузьмич, не поворачивая головы, – на севере есть острова, где нет ни шведов, ни русских. Только вольные люди. Едят солёную треску и плюют в море. Ни Господа над ними, ни царя. Только киль да ветер.

Алексей не ответил. Он слушал. Слушал, как меняется ритм волн. Как переговариваются наверху шведские матросы. Как в голосе боцмана проскальзывает тревога. Шторм приближался. Не тот шторм, что ломает мачты и топит корабли, – тот, что разрывает строй и превращает конвой в растерянное стадо.

Он закрыл глаза и снова погрузился в расчёт. В трюме было тридцать два каторжника. Охранников наверху – восемь, считая боцмана. Оружие у них – мушкеты, но в такую погоду порох сыреет за полчаса. На палубе стоит восемнадцатифунтовая пушка – одна, прикрытая брезентом. Если поднять бунт в самый разгар шторма, когда конвой разобьётся, можно взять корабль. Но нужно успеть до того, как…

Грохот пушечного выстрела разорвал воздух, словно небо треснуло пополам.

Алексей рванулся к борту, насколько позволяли цепи. Наверху закричали. Не по-шведски. По-русски.

– Фрегат! – заорал кто-то. – Русские фрегаты с юго-востока!

Кузьмич вскочил, как подброшенный пружиной. Его глаза загорелись.

– Господи, да это ж наши!

– Наши, – повторил Алексей, но голос его был пуст. – Которые примут нас за шведов и пустят ко дну.

Второй залп. Ближе. Корабль содрогнулся. В трюм полилась вода – тонкая струя сквозь щель в обшивке.

– Они бьют по конвою! – крикнул кто-то из каторжан. – Сейчас нас всех потопят!

Паника. Крики. Кандалы задребезжали, как колокола в аду. Алексей встал. Медленно. Будто поднимался не из трюма, а из могилы.

– Кузьмич, – сказал он ровно. – Ты сказал – свобода между килем и волной?

Боцман уставился на него.

– Сказал.

– Тогда слушай. Сейчас мы выйдем наверх. И возьмём корабль.

– Ты с ума сошёл? Мы в цепях!

Алексей качнул головой в сторону люка.

– Когда они откроют трюм, чтобы выгнать нас к пушке или спустить шлюпки, мы ударим. Все сразу. Без пощады. Ты можешь?

Кузьмич медленно оскалился.

– Могу. Всю жизнь могу.

Алексей поднял голос – не громко, но так, что все в трюме услышали сквозь грохот.

– Братья! Наверху русские фрегаты. Наверху шведы. Мы – третьи. Если мы останемся здесь, нас убьют свои же или утопят чужие. Но если мы выйдем и возьмём корабль – мы будем вольными людьми. Хотя бы на час. Хотя бы до смерти. Кто со мной?

Тишина. Только вода хлестала за бортом.

Потом кто-то сказал:

– Лучше умереть на палубе, чем сдохнуть, как крыса.

Ещё один:

– А что делать-то будем?

Алексей усмехнулся – впервые за недели. Усмехнулся холодно, расчётливо.

– Я поведу корабль. Если выживем – увидите сами.

Люк распахнулся. Оттуда хлынул серый свет и вода. Шведский надзиратель, мокрый, с перекошенным лицом, заорал:

– Наверх! Всех наверх! К помпам!

Кузьмич первым двинулся к трапу. Алексей – за ним. Остальные – гуськом, как звери, выпущенные из клетки.

Палуба была кошмаром.

Ветер выл, как стая голодных псов. Волны перекатывались через борта, смывая всё, что не было привязано. На горизонте – три русских фрегаты, растянувшиеся полумесяцем. Они шли, сквозь шторм, словно морские драконы, извергающие огонь и дым. Их пушки били по конвою методично, расчётливо. Один из шведских фрегатов уже горел – мачта её рухнула в воду, и люди прыгали с палубы, как горящие факелы.

Шведы метались в панике. Офицер, молодой, с влажным париком, кричал приказы, но его не слушали. Охранники пытались загнать каторжан к помпам, но Кузьмич уже двигался. Он врезался в ближайшего солдата плечом, сшиб его, схватил мушкет и размозжил череп второму прикладом. Всё заняло три удара сердца.

– Бей! – рявкнул Кузьмич, и трюм взорвался.

Каторжники, ещё в цепях, обрушились на охрану. Кто-то схватил багор, кто-то нож. Алексей увидел, как шведский боцман замахнулся на него саблей, и пригнулся – лезвие просвистело над головой. Он ударил его в живот закованными руками, потом в челюсть, потом оторвал у него саблю и одним коротким ударом перерезал ему горло. Кровь брызнула на мокрые доски, смешалась с морской водой.

Бой был коротким и жестоким. Шведов было мало, и они не ожидали, что мёртвые восстанут. Через пять минут палуба принадлежала каторжникам.

– Ключи от кандалов! – крикнул Алексей, стирая кровь с лица. – Кто-нибудь найдите ключи!

Кузьмич вырвал связку с пояса убитого надзирателя и швырнул Алексею. Тот освободил себя, потом боцмана.

– Теперь слушай, – Алексей схватил Кузьмича за плечо. – Мы между двух огней. Русские фрегаты не знают, кто мы. Если поднимем шведский флаг, они нас потопят. Если поднимем белый – они пленят, и нас снова на каторгу.

– Так что делать?

– Бежать. Прямо через линию фрегатов. У них тяжёлые пушки, они не успеют развернуться. А ветер нам в корму.

Кузьмич оскалился.

– Ты и впрямь офицер.

Алексей пошёл к рулю. Тело шведского капитана лежало рядом – грудь пробита багром. Он взялся за штурвал, почувствовал, как корабль откликается. Старый, тяжёлый, но живой. Как загнанный конь, которому дали вторую жизнь.

– Кузьмич! – крикнул он. – Парус! Грот-марсель! Живо!

– На таком ветре?!

– Живо!

Боцман рявкнул приказ, и полдюжины каторжан, цепляясь за вант, полезли наверх. Парус взметнулся, затрепетал, потом наполнился, и корабль рванулся вперёд, как раненый зверь.

Русский фрегат слева развернул пушку. Алексей видел, как на палубе суетились пушкари, как офицер поднял руку.

– Держись! – крикнул он и резко бросил руль вправо.

Корабль лёг на борт. Волна захлестнула палубу. Выстрел прогремел – ядро прошло в трёх саженях от кормы, подняв столб воды.

– Они стреляют! – заорал кто-то.

– Ещё будут! – ответил Алексей, выравнивая курс. – Кузьмич! Пушку! Заряди пушку!

– Что?!

– Заряди! Мы выстрелим по ним!

Боцман уставился на него, как на безумца.

– По русским?!

Алексей повернулся. Лицо его было бледным, но взгляд – твёрдым, как лёд.

– Или они нас убьют, или мы отсюда выйдем. Решай.