Александр Сивинских – Восьмая жизнь Сильвестра (страница 18)

– И так же, как они, пил людскую кровушку? – не удержался я.

– Пил-то он, положим, много чего, – совершенно серьёзно ответила Варвара, – но кровь, по-моему, не пробовал. Хотя… – она состроила гримаску, в которой сомнение смешивалось со страшным подозрением в той же пропорции, как водка с томатным соком в «Кровавой Мэри»… – ручаться не буду.

Меня такой заманухой не надуешь.

– То есть рассказ твой будет о горьком пьянице, – констатировал я, заранее настраиваясь на тоскливую историю с наверняка печальным финалом. Чехов, Горький, Куприн с Буниным на пару и всё такое…

– А вот и ошибаешься. Рассказ мой будет о лесорубах.

– Йоп! – сказал я восторженно.

Варвара ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом.

– Дело было в Шуруханском крае, – начала она. – Сам знаешь, какие там леса. В те годы, о которых речь, были они ещё обширней, ещё темнее и безлюдней. Каждая артель лесорубов жила, словно на другой планете. На тыщу вёрст в округе – ни единого человека. Раз в неделю приходит состав с солдатиками, те брёвна грузят и скорее назад. Пока лесорубы военнослужащих не того-с… А они, понятно, могли и того-с и этого-с, и много чего ещё. Бабы, как полагается лесорубам, были на подбор. Ручищи – во! Ножищи – во! Рост гвардейский, дойки по ведру и румянец во всю щёку. С цепными пилами управлялись примерно как ты с электробритвой.

– Я станком бреюсь вообще-то.

– Ну, а как ты станочком, так они топорами владели. – Варвара скользнула взглядом по свеженькому порезу на моём подбородке и поправилась: – Только куда-а-а как поизящнее. Вот и представь, сорок здоровенных баб в самом женском соку – и среди них один мужик. Копернин. Молодой, изрядно меньше тридцати. Причём и богатырём-то не назовёшь. Среднего роста, среднего сложения, но жилистый конечно. Движения резкие, голос гулкий, усищи скобкой, в глазах бесенята приплясывают. Сначала, когда он прибыл, девоньки, само собой, пытались его подмять. Кто лаской, кто угрозой. Не на того напали. Схимником он, конечно, не был, но и под каблук не шёл. Сам выбирал, с кем по мягким мхам за бараком кувыркаться. В общем, за месяцок притёрся к коллективу, и возобновилась у артели имени Марфы Посадницы обычная жизнь. Лес вали, сучки руби, кряжуй, трелюй, обваживай. Влада сперва сучкорубом поставили, потом видят – парень до работы жадный, неутомимый, начали продвигать. Так незаметно и получилось, что стал он первым вальщиком в артели. Пила у него в руках будто сама знала, под каким углом в стволы вгрызаться, а те потом валились ровно куда требуется с сантиметровой буквально точностью. Всё шло замечательно, однако со временем стали артельщицы замечать, что Копернин день ото дня мрачнеет. Гнетёт его что-то. Лесорубы – это тебе не джентльмены высшего света. У них всё просто и прямо. Что с тобой, спрашивают. Он тоже жопой вертеть не стал. Хочу, говорит, Батюшку повалить.

– Батюшку? – переспросил я. – Тоже историческая личность из спецхрана?

– Не совсем. Это дерево. Главное в лесу. Если срубить его и съесть мягкую сердцевину, исполнится любое желание. Только найти Батюшку непросто. Он практически ничем не отличается от остальных деревьев. Кроме одного. На него не садятся птицы, не залезают белки, куницы и прочие зверьки. Даже росомахи его не когтят, а волки не метят.

– Из уважения, наверно.

– Из чувства самосохранения. Батюшка плотояден и вечно голоден.

– Плотоядное дерево? Слушай, Варя, а ты меня не разыгрываешь? – озаботился я.

Она хмыкнула.

– Если бы. Так вот, узнали артельщицы, отчего их лучший вальщик кручинится, обсудили это дело и решили отпустить Влада на поиски. План и без него выполнят, а пропадёт парень – жалко будет. Копернин ломаться не стал, собрал сидор, прихватил топор и отправился наугад, в самую чащобу. Бродил месяца полтора, и ведь нашёл чего хотел! По лосиному скелету. Запутался сохатый во время весеннего гона рогами в ветвях Батюшки, а вырваться не сумел. Ну, дерево его и оприходовало. Шкуру – и ту переварило. А кости не смогло. Или не успело.

Батюшка оказался не вековым дубом, не корабельной сосной, а довольно невзрачным ясенем с выступающими наружу корнями и широким дуплом под «козырьком» из гриба-трутовика. Копернин не сразу поверил собственной удаче. На пробу приложил к стволу руку. Матюгнуться не успел, как кора завернулась вокруг ладони настоящим капканом, древесные соки начали разъедать кожу, а корневища вздыбились по-осминожьи, явно нацелившись приобнять ноги. Благо, шкура у Влада оказалась толстой, а топор за поясом. Вызволил руку кое-как. Но волоски на запястье и мозоли на ладони слизало подчистую, а ногти подровняло лучше вьетнамского маникюрщика. Отдышался Копернин и говорит: так и так, Батюшка, хочу тебя срубить. Правила знаю, не изволь волноваться. Достаёт из сидора свёрток, разворачивает. Там – усыплённая сойка. Крупная, гладкая, в перья цветы вплетены. Сам бы съел, да Батюшке прощальное подношение нужно.

– Погоди-ка. Это что получается, сойка всё это время в мешке лежала, не сдохла, не помялась, и даже цветочки в крылышках не увяли?

– Ох, и зануда же ты, – сказала Варвара. – Птиц Влад каждое утро новых ловил. Ставил силок, клал слегка подтухшую рыбу для приманки. Сойка птица жадная, аппетит у неё отменный, а нюх как у собаки. На гнильё мигом попадается. Прежних птиц Влад при этом отпускал. А может, себе на завтрак жарил – этого я точно не знаю. В общем, поклонился он Батюшке, отправил сойку в дупло – чтобы самому не попасться, тельце на топор положил – да и пошёл затем в сторонку. Поститься. Два дня постился, на рассвете третьего вернулся, расчистил место для работы, поплевал на руки и начал без лишних слов Батюшку рубить. Древесина у ясеня оказалась твёрдая, звонкая. Точно по рельсу лупишь. После первых ударов топора лесной шум притих. Потом зашумело. Да не так, как раньше, а словно бы откуда-то издалека двинулись к Батюшке разъярённые гиганты. Хруст ломаемого дерева, топот тяжёлых шагов, посвисты какие-то, рёв нечленораздельный. Ветер в кронах завыл похоронной плакальщицей, сойки безо всякой падали отовсюду начали слетаться. А может, загодя. Рассаживались на деревьях вокруг ясеня, орали истошно. Скелет лося, который Копернин заранее отделил от намертво застрявшего в ветках черепа с рогами и в сторону оттащил, заворочался, загремел костями в попытках встать. Корни Батюшки вились совокупляющимися полозами, но в этот раз почему-то не могли понять, где обидчик, которого нужно хватать. Небо побагровело, словно при солнечном затменье.

Владу было страшно как никогда в жизни, но он рубил и рубил. Топот бегущих великанов слышался уже совсем рядом. Казалось, ещё минута, и они вымахнут из леса, чтобы растоптать кощунника, соревнуясь за право раздавить голову. Но тут наконец ствол надломился, и Батюшка величаво поплыл к земле, роняя в падении листья. Он не рухнул, а словно бы лёг на мягкую перину. За те секунды, пока дерево падало, листва – вся! – успела не только слететь с ветвей, но потемнела, иссохла и просыпалась на тело своего павшего хозяина уже прахом. Влад обессилено повалился рядом, почти такой же безжизненный, как ясень. И только лосиный костяк судорожно рыл травяную подстилку огромными копытами да громче прежнего орали сойки.

Очнулся Копернин уже в сумерках. Было совершенно тихо. Тело болело, будто избитое. Ладонь руки, которую он третьего дня прикладывал к стволу Батюшки, саднила – истончённая кожа на ней была сорвана во время рубки почти до мяса. Влад подтянул к себе топор и огорчённо присвистнул: доброе железо проржавело насквозь. Чем же я буду сердцевину добывать, подумал он. Порывшись в сидоре, нашёл сточенный хлебный нож, критически осмотрел слабое лезвие и отправился к поваленному стволу. Удивительно, но трудиться не пришлось совсем. От дупла до самой вершины Батюшку рассадила широкая трещина. В глубине её что-то светилось медово-жёлтым. Копернин опустил нож в расселину, подцепил нежные волокна сердцевины и вытянул наружу. Больше всего сердцевина напоминала сахарную вату и даже пахла похоже – мятой и ванилью, детством и походами на ярмарку. Влад положил волшебное лакомство на язык. Язык слегка защипало, горьковато-сладкая влага растаявших волокон частью стекла в горло, частью испарилась, охладив нёбо. Копернин убрал ото рта нож и смущённо, однако внятно проговорил:

– Слушай меня, Батюшка, и исполняй, что велю. Надоело быть чужим в бабьем царстве, игрушкой для непотребного баловства. Хочу быть как все, настоящим лесорубом.

Он ждал, что немедленно раздастся в бёдрах, тяжёлая тугая грудь наполнит узковатую рубаху, руки и ноги обретут мускулистую округлость, а предмет сладостного вожделения артельщиц навсегда втянется в чресла. Однако ничего этого не произошло. Копернин повторил требование, на сей раз громче и злее. И снова ничего не изменилось. Он потребовал желаемого в третий раз, уже криком. Отозвалось эхо, а больше ничего. Копернин помотал головой и вдруг расхохотался. Видимо, не это было моим настоящим заветным желанием, понял он. Себя-то я мог обманывать. Батюшку не обманешь. Ответом ему была вспышка яростного пламени. Мёртвый ясень занялся сразу весь, от подсечённого комля до последней веточки – но не жаром пыхало от ревущего огня, а свежей прохладой. Влад не стал дожидаться, пока догорит, подобрал сидор и ушёл.