Александр Сивинских – Восьмая жизнь Сильвестра (страница 14)

Закончив чтение, Верочка сначала бурно расплакалась, а потом вскочила из-за стола и, хотя у неё самой содержалось несколько промилле воровской цыганской крови и неодобряемой патриотами польской, выкрикнула в экран монитора неполиткорректное:

– Гадина носатая! – После чего добавила привычное: – Подлец!

Не то одобряя поведение хозяйки, не то наоборот осуждая, «питомец специальной селекции» встрепенулся и устроил в животе настоящий шабаш – с козлами и ведьмами, взапуски прыгающими через адски горячий костёр.

Верочка согнулась практически пополам и тихонько ойкая, посеменила к дивану.

Страдания продолжались целую неделю. Верочка не смогла написать ни строчки нового романа, плохо высыпалась, у неё пропал аппетит, и совершенно прекратились шаловливые девичьи сны с участием поджарых, по-дикарски волосатых мулатов. Не радовало даже стабильное уменьшение веса – по килограмму за сутки. Наливные щёчки ввалились, румянец сошёл с них, уступив место подвальной бледности.

Зато Цедимяна будто наканифолили. Похоже, он решил смешать с грязью все книги Александра Атаманова. Критик строчил злопыхательские пасквили ежедневно, публиковал на различных сайтах, и что самое противное, собирал множество восторженных отзывов, лайков и репостов! Верочка и не подозревала, что у неё столько недоброжелателей. Вслед за Цедимяном потянулись и другие. Даже Гоша Беркутов, казалось бы, сам настрадавшийся от критики, прошёлся в блоге по «Валькириям Дикой Степи», как Атилла по Европе. И вообразите, запись была не под замком! Подлец кудрявый.

А братец Вова, будто нарочно, уехал в командировку, и пожаловаться на жестокость мира было совершенно некому.

Под занавес кошмарной недели нервы у Верочки сдали окончательно. Чтобы не наделать совсем уж жутких глупостей, она съела две таблетки фаназепама, запила бутылкой каберне и уселась перед телевизором. Ткнула в пульт наугад. Включился канал «Культура», какой-то балет. Под грозный рокот барабанов, глядя на женственных танцоров, увивающихся вокруг розовой колонны, которая даже у психологов, специализирующихся на слабоумных детях, не вызвала бы двояких толкований, Верочка и заснула.

Ей приснилось, что она, лёгкая и изящная, голышом танцует в гигантской раскрытой раковине. Перед ней – зрительный зал. Зал пуст, занято лишь два места в первом ряду. В одном кресле сидит мерзостный карлик с карикатурным «кавказским» носом, в другом – Гоша Беркутов. Кресла расположены на концах доски, опёртой посредине на толстое бревно – будто детские качели. Карлик строчит что-то в пухлый блокнот, а Гоша весь подался вперёд. Он любуется танцем. И, разумеется, танцовщицей. Верочка делает последний пируэт, восхищённый Беркутов вскакивает и рукоплещет. Карлик, обиженно вереща, валится на пол, но его слабый голосок теряется за звуком аплодисментов.

Аплодисменты, правда, звучали как-то диковинно. Словно щелчки компьютерной клавиатуры.

От изумления Верочка пробудилась.

Она сидела за стареньким компом, который не включала уже, наверное, года три. Её пальцы со страшной скоростью колотили по клавиатуре, порождая тот самый дробный стук из сна. По инерции Верочка отбила ещё несколько знаков и остановилась. Вчиталась в написанное. Кровь прилила к лицу, уши запылали. Текст оказался бесцеремонной до бесстыдства и язвительной до оскорбления критической статьёй на сборник рассказов пожилого писателя, который, собственно, порекомендовал Верочкину дебютную повесть в издательство. Она торопливо проскроллила текст в начало.

Автором значился Лео Цедимян.

Верочка оторопела.

– Как я могла? – пролепетала она.

Насмехательство над старым добряком было чем-то запредельно циничным. Всё равно, что убить крокодила Гену исключительно для того, чтоб из шкуры наделать чехлов для айфонов. Или выводок месячных тигрят пустить на похлёбку для столовой в штаб-квартире Гринпис.

– Думаешь, это ты написала? С твоими-то куриными мозгами? Ну, бугага, чо, – прозвучало у неё в левом ухе. Голос был мужским. Негромкий и предельно насмешливый фальцет. Очень, очень неприятный.

Верочка обернулась. Никого.

– Села писать, так не вертись. – Слово «писать» собеседник ухитрился произнести так, что было решительно непонятно, которая из гласных ударная.

Звук тем временем перекочевал в правое ухо.

– Похоже, ты чокнулась, барышня, – печально сказала Верочка себе. – Раздвоение личности, иначе шизофрения. Игрища с Александром Атамановым даром не прошли. А глист и похудание спровоцировали рецидив. Видимо, так.

– Я бы попросил! – голосок приобрёл раздражённые нотки. – Не глист, а «питомец специальной селекции».

– Как?

– Лео Цедимян. Или Пёсс, если угодно.

– Да ну нафиг! – сказала Верочка с искренностью профессора химии, опровергающего наличие в церковном вине крови Христа. – Чтобы червяк-паразит был разумным, да ещё и управлял хозяином? Сумасшествие куда вероятней.

– Боюсь, у тебя неверные представления о том, кто хозяин, – пропищал голосок.

Верочку скрутил страшный спазм. Такого с ней ещё не бывало – ни во время довольно болезненно протекающих месячных, ни даже при воспалении аппендикса. Наверное, такие мучения испытывали враги степных валькирий, когда воинственные девы взрезали им брюшину и медленно наматывали кишки на латную рукавицу.

– Теперь убедилась?

– Да. – Верочка вытерла со лба обильный пот.

– Не слышу в голосе оптимизма! – развязно хохотнув, заявил Пёсс-Цедимян.

– А с чего ему там быть?

– Хотя бы с того, что из рыхлой дурнушки ты, как и мечтала, трансформируешься в соблазнительную деву. Из убогой графоманки превращаешься в блестящего критика, с перспективой стать востребованной писательницей. И наконец, у тебя появился эрудированный собеседник и умный наставник! Разве это не замечательно?

Вместо ответа Верочка горько разрыдалась. Оказывается, она не желала расставаться ни с пухлыми щёчками, ни с Александром Атамановым и его гаремом валькирий Дикой Степи. Ни тем более со свободой.

– Ну, поплачь, поплачь, – великодушно разрешил паразит. – Скорее заснёшь, и я смогу заняться делом.

За окном громыхнуло, и тут же зашелестел дождь.

Утро выдалось солнечным. Вывеска над круглосуточной аптекой блестела от капелек, точно циновка перед шатром валькирии, на которую заезжий удалец швырнул пригоршню речного жемчуга. Верочка ещё раз прислушалась к себе («питомец специальной селекции» не подавал признаков жизни – видимо, отсыпался после трудовой вахты) и решительно толкнула стилизованную под старину дверь.

Покупателей по причине раннего времени ещё не было. Верочка склонилась к окошечку и, жутко смущаясь, попросила у строгой женщины-провизора:

– Дайте что-нибудь противогельминтное.

– Здесь вам не ветеринарная аптека, – недружелюбно отозвалась та.

– Мне для человека. И посильнее, если можно. Вот только рецепта у меня нет.

Провизорша с сомнением осмотрела Верочку с головы до ног, хмыкнула и удалилась к шкафам. Через мучительно долгую минуту вернулась и выложила на стойку коробочку.

– «Декарис». Средство токсичное, так что во время употребления следите за самочувствием.

– Спасибо, – пролепетала Верочка, расплатилась и выбежала вон.

Прямо на аптечном крыльце она проглотила сразу две таблетки и запила их коктейлем «Милкис» из загодя приготовленной баночки. Таблетки были горьки, как степная полынь, а коктейль сладок, как кобылье молоко с мёдом. Верочка почувствовала небывалый прилив сил. Она смяла в кулаке пустую баночку и победительно улыбнулась.

«Пусть я навсегда останусь толстухой и посредственной писательницей, – думала она, шагая домой, – пусть не так умна, как Лео Цедимян, но я хотя бы не паразит. И никогда им не буду».

Не всё то золото…

Вызов Евгения Спиридоновича настиг меня внезапно, оторвав от мужа, с которым мы упоённо занимались главным семейным интимом. Деньги пересчитывали. Шучу, шучу. Я угостила почтовую птаху капелькой сиропа, поцеловала мужа, надела сарафан с лиственной вышивкой по подолу, провела по волосам щёткой, а по губам вишнёвым блеском и выпорхнула из дупла. Слюдяные крылышки за спиной расправились и запели приветственную песнь утреннему ветерку. В смысле, издали тот особенный шелест, который издают крылья молодой влюблённой феи, только что хорошенько пересчитавшей деньги со своим мужем.

От избытка чувств я сделала несколько воздушных па и устремилась к земле. Дупло начальника располагалось у самых корней Восьмого Древа. Не то чтобы Евгений Спиридонович боялся высоты, сквозняков или налёта закатных филинов. Просто родился ещё в те времена, когда нашу колонию населяли люди, сам имел четверть человеческой крови, а люди – существа приземлённые.

Впрочем, был Евгений Спиридонович не каким-то там косолапым, волосатым уродцем, а мужчиной видным – с выправкой военного и фигурой танцора. Главным украшением его узкого лица служили усы. Нафиксатуренные, грозно торчащие, словно пики или шпаги. Дёрн его знает, для какой надобности были ему такие усы. Может, чтоб больней ранить многочисленных своих воздыхательниц? С воздыхательницами он не особенно церемонился – поступал просто и грубо. Так просто, что описывать нужды нет; и так грубо, что возьмись описывать, в минуту окажешься похабницей.

Я опустилась на мшистый коврик и деликатно побарабанила костяшками пальцев по дверце. Дверца была примечательной: керапластовая заслонка внутреннего люка с корабля первопоселенцев. Мой стук она поглотила, как росянка муху, но Евгений Спиридонович услышал.