Александр Сивинских – Восьмая жизнь Сильвестра (страница 11)

Капитан сохранился под ним как новенький, даже кровь не свернулась. Нет, я всё могу понять, даже «коконы», но зачем было так уродовать человека? Просто убить не в кайф иудам, что ли?

Крышу у меня снесло от этого зрелища конкретно. Что творил, лучше не описывать. Остановился только после того, как саданул ногой по чему-то твёрдому. Хорошо саданул, аж в колене отозвалось – обувь-то у дельтапланеристов лёгкая. Наклонился, смотрю, а это фотоаппарат. На заставе фотокор с Земли гостил, это мне уж потом сказали. Известный российский журналист Акихиро Великанов, может, слышала. Так вот, тело его так и не нашли. Что с ним иуды сотворили, страшно представить.

Стоп, стоп, Вася, тебя уже несёт.

Прости, ангел мой, за написанное. Должен был выговориться. Должен. Чтобы не рехнуться. Посылать это письмо, ясное дело, не стану.

Лобзаю нежно, твой Василёк.

Урания, хх. хх.2023.

Акихиро поцеловал Сиатту в пятнышко белого пуха на животе, и она засмеялась.

– Щекотно, – сказала она по-русски.

«Щ» у неё было дробным и почти звонким. Человек так произнести не сможет никогда. Акихиро не мог до сих пор, хотя от человека в нём оставалось не так уж много. Запущенная «грибным дождём» перестройка организма протекала поразительно быстро и без малейших эксцессов. Теоретически, так она должна была протекать у всех, но на практике он оказался всего лишь восьмым счастливчиком за весь период эксперимента.

Иу-еу не любили слово эксперимент, считая, что в нём слишком много ненастоящего, предполагаемого, временного. Слово теоретически они не любили по той же причине. У них вообще было потрясающе много ограничений в повседневной речи, с этим предстояло разбираться всю жизнь. Акихиро трудности не пугали. Он был готов заниматься здесь чем угодно – любая совершённая малость приносила огромное удовлетворение. Если она оказывалась совершенной.

Игра слов получилась неидеальной, в русском из-за малого количества ограничений она и не могла быть идеальной, но сам факт!.. Игру слов иу-еу ценили чрезвычайно. И то, что Акихиро иногда мог если не сравниться, то хотя бы приблизиться к ним, делало его счастливым.

Но самым огромным счастьем была любовь Сиатты.

– Ты всё ещё считаешь себя предателем? – от сострадания цокая и щёлкая сильнее обычного, спросила она, уловив перемену в его мыслях.

– Нет. Наверное, нет. Но я всё ещё верю, что людей можно убедить закончить войну. Нужно только подобрать правильные слова. И оттого, что я не бегу, сломя голову на базу, выкрикивая эти слова, мне худо.

– Семеро до тебя уже пытались. Их убили.

– Да, – сказал Акихиро. – Значит, они не нашли нужных слов.

– Они слишком спешили.

– Я спешить не буду. Времени-то у меня сколько угодно.

– И даже больше, – сказала Сиатта. Затем строго нахмурилась и потребовала: – А теперь повтори это на тэччи.

– Мои слова или твои?

– Те и другие!

Он повторил, разумеется, с ошибкой. Разумеется, с дичайшей, и от этого страшно смешной. Сиатта расхохоталась, Акихиро тоже. Потом он сгрёб её в охапку, закружил, выщёлкивая слово за словом признание в том, в чём нельзя признаваться на людях по-русски, а на тэччи не только можно, а попросту нужно. Запретов в языке иу-еу хватает, но запрета на слова о любви, в том числе плотской, в нём не существует.

Потом он опустил Сиатту на землю и они, не сговариваясь, побежали туда, где можно перекусить. Есть теперь хотелось постоянно, и в удовлетворении этой страсти Акихиро был столь же неутомим, как в остальных новоприобретённых страстях.

Ели они торопливо и жадно, выражая удовольствие торжествующими возгласами и обмениваясь блюдами, как того требовал ритуал совместного приёма пищи. Закончив, погрузились по шею в имеющуюся здесь же ванну с головастиками и принялись ласкать друг друга – сначала осторожно, почти пугливо, а затем всё более бурно.

Наблюдающий за ними владелец еды и ванны млел от восторга. Его дом посетили влюблённые. Разве может быть что-то прекрасней?

Здравствуй, Машенька.

Не помню, отправил ли тебе предыдущее письмо, с матом и пьяными откровениями. Надеюсь, что нет. Надеюсь, я его сжёг. Если нет, сожги ты.

А впрочем, мне уже всё равно. Урания калечит не только «грибным дождём». Здешние красоты созданы не для людей. Я чувствую, что меняюсь, и далеко не в лучшую сторону. Так что может, и хорошо, если ты, начитавшись моих последних писем, решишь забыть своего когда-то милого, а теперь злого и чужого Ваську.

Тех ребят, которые попали под «дождь», отправили на Землю. Все знают, что это всего лишь способ эвтаназии – в терминале Фокина обитатели «коконов» погибают, – но никто не протестует. Лучше умереть по пути домой, чем разлагаться заживо от рукотворного рака на чужбине.

Однако есть надежда, что скоро всё переменится в лучшую сторону.

Сегодня сюда прибыла парочка специалистов по «активной обороне». Супруги. Привезли погодную установку «Гроза». Здоровенная решетчатая елда на гусеничной платформе. Торчит вертикально, в прорехах маскировочной сетки сияет начищенным медным куполом. Должна нейтрализовать действие «грибного дождя». Каким макаром, можно только догадываться, но офицеры все как наскипидаренные. Демонстрируют радость, переходящую в крайний восторг, и оптимизм, переходящий в предвкушение и чуть ли не в, извиняюсь, эрекцию.

Уж мы-то теперь-то о-го-го, дескать! Засадим иудам по самое не шевелись и даже глубже! Зрелище жутковатое, если честно. Но прикол не в этом, а в том, как зовут специалистов.

Кен и Барби, Машенька! Вот ей-богу, она – Барби, а он – Кен, ни грамма не вру. Правда, внешность у супругов подкачала. На кукол-тёзок совсем не походят. Оба небольшие, жёлтенькие, узкоглазые. Не то китайцы, не то корейцы. Разговаривают исключительно по-английски. Барби, впрочем, довольно секси, этакая анимешная «тян». Очочки, причёска с хвостиками, худенькие ножки с миленькой такой косолапостью…

Или её привлекательность мне только с голодухи мерещится? Нет, пора, пора уже к девочкам-белочкам сходить.

В этом месте ты, наверное, расхохочешься или поморщишься, а зря! Зря, Машенька! Самочки иуд – существа пресимпатичные, а главное – блудливы как кошки и безотказны как автомат Калашникова. Хотя отставить, тут я зарапортовался. Главное – они чистенькие. Биология-то нечеловеческая. Их зараза к нам не липнет, да и наша к ним тоже. Денег с нашего брата не берут, скверной болезнью наградить не могут. Словом, идеальные женщины для отрезанного от Родины бойца, – не смотри, что шерстистые и с хвостиком. По слухам, наше начальство даже поставляет их земным сластолюбцам за большие деньги. За очень большие.

(Здесь, Машенька, я прервался на целую неделю. Так получилось. Армия!).

В связи с прибытием «Грозы» возросла наша разведывательная деятельность. Я, будучи одним из немногих дельтапланеристов, задействован в ней на полную. Гоняют меня как лошадь, то есть пегаса. В хвост и в гриву, до мыльного пота. Летаю на пределе дальности, и это – учитывая дозаправку в воздухе с аэростатов.

Эх, Машенька, опасная штука эта дозаправка! Каждый заход на неё как последний. Сперва цепляешься на лету к бую, потом кружишь вокруг гондолы на шланге, будто муха на ниточке, а снизу в тебя деревья шипастыми зёрнышками пуляют. Иногда попадают, да пребольно! Все ляжки в синяках. Приключение, сука! Один коллега-американец уже наприключался. Четырежды промазал мимо буя, а тут и топливо закончилось. Кувыркнулся в джунгли, только его и видели. Я с ним за последние дни почти сдружился. Хороший был парень, хоть и упоротый по теме коммунистической угрозы. Кажется, он даже иуд считал стихийными комми. Ну, меня-то – безусловно.

Американцы вообще ребята ничего, зря я им рожи бить собирался. А как специалисты и вовсе молодцы, дело знают. Именно они разыскали поселение иуд, где те производили своё чудо-оружие. Кен и Барби уже готовят «Грозу». Скоро будем поливать белочек. Не всё же им нас.

Мне и с Кеном удалось переброситься парой-тройкой слов. Очень мне сказанное им не понравилось, Машенька. Наш кукольный мальчик утверждает, что вся земная возня здесь ради одного. Ради того самого мха, который вырастает на месте биологической атаки иуд. Потому, дескать, и война до сих пор не прекращена, что его ценность во много раз превосходит ценность всех окуклившихся под «грибным дождём» солдатиков. И ещё он добавил, что сейчас мох научились выращивать на Земле, поэтому «дикие» иуды больше не нужны. Можно их того-самого. «Грозой».

Если всё это правда, то «Грозой» надобно бы не их, а нас.

На этих словах я, пожалуй, закруглюсь, чтобы не наворотить ещё сорок бочек арестантов сверх той дури, которую уже наворотил.

Высылаю тебе, Машенька, засушенный «цветок наяды». Говорят, положенный под подушку, он делает людей красивее и моложе. Тебе это, понятно, ни к чему, ангел мой, но разве устоит женщина перед соблазном владения редким предметом?

Целую, твой болтливый дурачок Вася.

Урания, хх. хх.2023.

Надвигающаяся туча не предвещала ничего хорошего. Клочковатые лохмотья цвета венозной крови обрамляли жирную, наполненную движением утробу, как неряшливая борода – опухшее лицо бомжа. В туче погромыхивало и посверкивало. Воздух сделался душным и словно бы липким. Лесная живность панически разбегалась и разлеталась. В тот миг, когда туча будто по волшебству сформировалась в небе и, быстро набирая скорость, поплыла к городу, Акихиро тоже хотел бежать, но почти сразу понял, что бежать бессмысленно. Не успеть. Ничего не успеть. И это сейчас, когда он наконец-то нашёл те единственные слова, которые навсегда остановят вражду между человечеством и иу-еу. Как же обидно.