Александр Сих – Фатальный диагноз (страница 3)

После двухнедельного успешного расследования банковской аферы с инвестициями Мюнхенского международного банка, я находился в законном недельном отпуске. В первые сутки я обычно не покидаю пределов квартиры. Отсыпаясь и чуть-чуть балуясь алкоголем. Мне никто не мешает. Одиночество мой удел.

Три попытки налаживания семейной жизни ни к чему хорошему не привели. У меня постоянные командировки, а мои женщины находились в постоянном поиске счастья. А счастье они представляли в постоянной смене сексуальных партнёров и в ещё более постоянном требовании моих финансовых вливаний в их сумбурную поисковую систему и в их незаурядную индивидуальность. Склок не было – было нытьё. И тоже постоянное. Может я просто невезучий?

Одним словом – покоя и отдыха не было. И я перешёл на свободные отношения без всяких обязательств, хотя, правда, не всегда без оплаты. Но что такое деньги в сравнении с психическим здоровьем? Как гласит древняя мудрость: «Здоровья за деньги не купишь».

Следующие три дня я провёл в семье сестры, с которой проживала наша престарелая мать. Сестра и её муж обычные служащие второго класса. Живут тихо, скромно, дружно. А это уже давно редкость. Трое детей. Два пацана и пятилетняя дочь. Регулярно помогаю им материально. Куда лучше, чем на неотразимых, пустых и похотливых стерв.

Четвёртый день опять-таки провёл дома, в пятый – посетил спортзал и бассейн, а в последний выходной навестил диких животных в заключении. За время выполнения задания в организме накапливается негативный эмоциональный шлак, давящий прессом на психику. Это лично у меня. Другие агенты об этой проблеме мне не рассказывали. А может просто скрывают? Я не лез с расспросами. Зато давно убедился, что, наблюдая за животными, даже через научно-популярные фильмы, во мне происходит процесс душевной регенерации. Будто принял внутренний душ. Душ для души. Я ещё сохранил память об этом слове, ставшем архаизмом и вычеркнутом из мировой лексики. В разговорах я тоже его не употребляю. Не хочется выглядеть белой вороной.

Поэтому, когда у меня длительные выходные и нет срочных вызовов на службу, я обязательно посещаю Варшавский зоопарк. Который, кстати, во время последней войны почти не пострадал. В отличие от предпоследней, Второй Мировой, когда много животных погибло во время сильных бомбардировок, а другие, признанные нацистами «ценными», были депортированы в Германию, а «не ценные» - расстреляны. Без суда и права на последнее слово обвиняемого. Хотя, что тут говорить о животных, когда людей расстреливали чаще и быстрее, чем успевали написать протокол. Особенно в стране, победившей фашизм.

На работу я вышел 3 апреля, в среду. Но до своего кабинета добраться не успел. Выйдя из лифта на 13 этаже, я столкнулся со своим коллегой – Володей Экоцидовым, агентом 4 класса из подотдела «Экологический террор». Внешность и повадки его были таковы, что, не будь у него удостоверения инспектора, я бы сам принял его за террориста. И отнюдь не экологического. Однако, справедливости ради, следует сказать, что браконьеров, даже крупных, он ловил исправно, за что и получал хорошие премиальные. Может и от них он что-то получал, но с поличным ни разу не был пойман, потому как в мутных водах интриг он лавировал лучше любого карася или леща.

- Тебя ищет босс для какого-то срочного дела, - выпалил он с дикой ухмылкой. Потом ехидно добавил. – А ты, как всегда, задерживаешься?!

- А ты, как всегда, на опасное задание? – парировал я.

- Именно, - с небрежным апломбом ответил Вова. – Кто-то массово «раздевает» бобров в Поволжье, а местные инспекторы природоохраны бьют тревогу и разводят руками. Срочно требуется помощь опытного агента.

- Начни расследование с инспекторов природоохраны, - посоветовал я и пошёл по коридору к кабинету босса. Потом повернулся и дополнил совет. – Если повезёт, познакомишься с государственными инспекторами. А ежели и их возьмёшь в оборот, то, возможно, лично за руку поздороваешься с министром природных ресурсов. А там можно хапнуть хорошую мзду.

Мне показалось, что Вова слегка обиделся.

- В первую очередь, я стараюсь для нашей конторы и для ГСМ в целом, - ответил он чуть дрогнувшим голосом. – А себе беру ровно столько, сколько допустимо законом.

Я махнул ему рукой и пошёл дальше.

Выражение лица нашего дорогого Юзика мне сразу не понравилось. Оно было мрачнее обычного, а цвет – темнее обычного. Вообще-то, полное имя директора европейского отделения ОРГАЗМа звучит так – Юсуф ибн Хасан Адиль. А Юзиком мы называем его между собой. На польский манер. Если и не по-братски, то по-свойски. Он неплохой человек и не сволочной руководитель. Соблюдая уставные нормы и правила иерархической субординации, Юсуф-Юзик ни разу никого не оскорбил, не унизил и даже не накричал. В отличие от многих других руководителей его уровня. Да и просто руководителей. Юзик имел статус чиновника 7 класса.

Я заговорил первым:

- Босс, вы сегодня мрачнее грозовой тучи. Надеюсь, это не по поводу результатов моего последнего расследования? По-моему, я провёл его блестяще?!

- Расследование, дорогой Алекс, вы действительно провели блестяще, - согласился босс, но в его глазах я увидел грусть. – Впрочем, как всегда. – И вдруг спросил. – Сколько на этот раз предлагали отступных? Говорите, не стесняйтесь.

Подобный откровенный вопрос за всю нашу совместную службу он задавал мне два раза. Всего два раза. Это третий. Да, третий раз. А это значит… Я тоже погрустнел.

- На этот раз предложили столько, что я мог бы безбедно прожить три жизни, - с печалью в глазах и в голосе ответил я.

- И вы опять отказались, - не спрашивал, а констатировал Юзик абсолютно безэмоционально. Это было что-то новое. – Напомните, пожалуйста, почему?

Ну, если шеф просит, надо напомнить:

- Для конторы брать считаю делом пошлым. Контора на законных основаниях получит свои отступные, пусть и гораздо меньшего размера, а я получу свой процент. Для себя брать глупо и… стыдно. Это лично мне. А глупо, потому что в худшем случае меня ждала бы тюрьма, в среднем – меня уволили бы с подмоченной репутацией и с «волчьим билетом», а в лучшем – я бы вышел сухим из воды и с большой суммой денег в огромном чемодане. При сегодняшней мировой консолидации политики и экономики скрыть банковский перевод невозможно. Именно такими делами я занимаюсь половину своей жизни. На это идут кретины, которые считают себя гениями, и самоуверенные гордецы, которые считают, что всех можно купить, а рука руку моет

- А это разве не так? – с хитрецой спросил Юзик.

- Как видите, нет, - ответил я так, как думал. То есть, простодушно. - Босс, вы меня знаете не один год. К чему эти детские вопросы?

Босс вместо ответа выдавил улыбку и мягко сказал:

- Продолжайте, Алекс, продолжайте. Вам необходимо выговориться, а я не прочь послушать.

Раньше таких капризов с его стороны я не замечал. Я улыбнулся в ответ и продолжил:

- Юсуф, моё жизненное кредо вы знаете. Но раз вы не прочь послушать, а мне, оказывается, необходимо выговориться, то слушайте. Главное в том, что, несмотря ни на что, всё ещё люблю свою работу и дорожу своей репутацией. Которая, правда, не для всех понятно. К тому же, жизнь без дела, это жизнь овоща. И каждый бездельник – овощ. А нормальному человеку неохота быть овощем. А я человек нормальный. Резюме: предпочитаю и дальше жить не овощем, работать ответственно и честно. За зарплату и законные премиальные за каждое выполненное задание.

- Ну-ну, - пробубнил Юзик и перевёл разговор на другую тему. - Полагаю, по прибытии из командировки диаграмму диафрагмы сделали?

Я утвердительно кивнул головой. Диаграмма диафрагмы – дополнительная забота руководства о нашем здоровье, введённая год назад. Впрочем, процедура не болезненная и много времени не отнимающая. Хотя, конечно, и не совсем понятная. Точнее, совсем непонятная. Зачем после каждой командировки делать диаграмму диафрагмы? Неужели недостаточно ежегодного скрупулёзного обследования? И почему именно диафрагмы? Что может с ней быть не так? Насколько я помню, это всего лишь перегородка, разделяющая грудную и брюшную полости. Какой секрет она в себе таит? Однако, ладно, я не доктор. Надо, значит надо.

Но почему Юзик об этом спросил? Если что-то не так, вызывали в медцентр, ставя, конечно, руководство в известность. Уже были такие случаи. Некоторых после лечения возвращали в строй, а некоторые исчезали бесследно. Кратко сообщали, что, в связи с ухудшением здоровья, переведены на другую, более спокойную, работу. За год вернули двоих, а исчезло пятеро.

Я припомнил детали процедуры недельной давности. Всё как обычно: положили на кушетку, приложили три присоски – две под сосками, третью на уровне солнечного сплетения - и включили аппарат. Через минуту всё было закончено. Необычным, разве что, можно посчитать гримасу доктора и пренебрежительный взгляд медсестры, глядевших на монитор аппарата. Тогда я на это вообще не обратил внимания. Может у них было плохое настроение.

- Что-нибудь не в порядке с диаграммой? – спросил я у босса.

Юзик усмехнулся второй раз.

- С диаграммой, как раз-таки, всё в порядке, - грустно ответил он. – Есть небольшие проблемы с диафрагмой. Пока это мелочь, крохотное тёмное пятнышко. Но затягивать нельзя.