Александр Штейн – Небо в алмазах (страница 46)
Вечером — мы во Дворце спорта, на площади Свободы. Раньше эта площадь именовалась довольно мрачно.
Поле Виселиц.
Губернатор Явы, колонии Голландии, вешал тут индонезийских повстанцев.
Триста пятьдесят лет сытая, миниатюрная, благополучная Голландия безжалостно высасывала из Явы, Суматры, сотен других индонезийских островов их естественные богатства — здесь сорок процентов мировой продукции каучука, здесь копра, сахар, кофе, хинин, пальмовое масло, волокно агавы, нефть, руда, олово, фосфаты, табак, каолин. Ост-Индская торговая компания содержала тут собственные войска, ее злодейства были чудовищны. Маркс называл историю голландского колониализма в Индонезии «бесподобной картиной предательств, подкупов, убийств и подлостей»... К голландским хищникам вскоре подключились коллеги из Штатов, английские островитяне, и забредшему сюда чужестранцу казалось — нет тут меры ненависти к белому цвету кожи, и припоминалось киплинговское «Запад есть Запад, и Восток есть Восток, и им никогда не сойтись...».
Но вот мы, белые люди, на бывшем Поле Виселиц; входим во Дворец спорта, вмещающий шесть тысяч человек; на площади столько же, если не больше — тех, кому не удалось попасть во дворец.
Громоподобная овация — на сцене матросы и старшины ансамбля Тихоокеанского флота. Исключительно музыкальное ухо индонезийцев улавливает чужой ритм тотчас же, и тысячи ног отбивают маршевую Соловьева-Седого «В путь, в путь, в путь, дорога дальняя, дальняя, дальняя идет», и буря, подобная реву тайфуна, после сюиты «Аврал и машина», поставленной Игорем Моисеевым. Военные моряки поют три индонезийские песни на индонезийском языке, и зал поет вместе с военными моряками, и грохочет, и утирает слезы...
А я пишу сейчас эти строки и думаю о том, скольких из этих смеющихся, грохочущих, утирающих слезы людей ждет через несколько лет огромная, страшная народная трагедия...
Возвращались с вечера поздно, было темно, со светом плохо, электричества мало, как и воды, как и транспорта.
Правда, многие дома, на нидерландский манер, крыты черепицей, город, тоже на манер Голландии, изрезан каналами, но вода в них желто-мутная, тут, как и встарь, и моются, и стирают белье...
Мигали сотни огоньков-светлячков тут, у моста через канал.
Огоньки выглядели загадочно-экзотично, пахнуло колониальными романами в духе Клода Фаррера или Пьера Лоти. Мы свернули с дороги к этим светлячкам и очутились на ночной бирже велорикш.
Огарочки, воткнутые в фонари их фаэтонов, осветили обтянутые кожей коричнево-бронзовые лица — в призрачном свете они выглядели особенно печально.
Бечаки — так тут называют велорикш — живут в среднем до тридцати — тридцати пяти лет. В тридцати пяти годам они становятся глубокими и немощными стариками.
Человеческий организм не выдерживает нечеловеческого напряжения, неистовой борьбы за ежедневную чашку жареного риса...
Светили тут и другие светлячки — такие же огарочки на лотках папиросников, коротавших ночь в ожидании редких покупателей.
Официально нищенство запрещено — перед нами были нищие неофициальные... Издали огоньки-светлячки выглядели по-другому...
Индонезия, Индонезия...
В походе матросы из ансамбля, одетые по форме, принятой тогда в тропиках: спортивные трусы, на голове белые чехлы, — разучивали на корме индонезийские песни, слова были чужие, на чужом языке, мелодия грустноватая, и повторялось одно понятное нам слово: «Индонезия, Индонезия»...
А у меня в Москве была пластинка с песней индонезийских рыбаков, тихой песней, протяжной; ее пели рыбаки, выходя в море с этими бамбуковыми сооружениями; и Охлопков очень любил эту песню и, приходя ко мне, просил, чтобы я поставил ее на диск радиолы, и мечтал как-нибудь вплести этот протяжный, грустноватый, похожий на плеск тихой волны мотив в спектакль «Океан», над которым он тогда работал...
А потом, когда я читал о том, как на благословенной Яве, откуда выходили в море рыбаки и пели эту тихую песню, разразилась чудовищная трагедия, слушать эту пластинку было невозможно...
ИЗ ОКЕАНСКОЙ «ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ...»
Снова пересекаем экватор, и летние кители, и белые форменки сменены на шинели и бушлаты, и родной и колючий северный ветер, и мороз, и крутящаяся снежная пыль.
Отряд кораблей, пройдя в общей сложности около восьми тысяч миль, исполнив миссию доброй воли, идет в бухту Золотой Рог...
Месяц общений с матросами, с офицерами, месяц наблюдений, месяц размышлений...
Даже забавный и невинный розыгрыш, жертвой которого я стал в походе, пригодился. По-своему.
Я работал в каюте, когда постучался дежурный матрос — командир корабля просил быть к обеду на пять минут раньше обычного.
Есть!
Собравшимся в кают-компании офицерам командир объявил — сегодня мой день рождения (?!) — и вручил мне адрес, исполненный типографским способом. Я чувствовал себя Хлестаковым, но объявить, что тут путаница, мой день рождения уже был два месяца назад, значило бы поставить в неловкое положение командира крейсера.
Сели обедать. По корабельной трансляции тотчас же было объявлено — по моему заказу, как именинника, будут исполнены «Подмосковные вечера».
Я посмотрел на сидевших рядом и опустивших глаза моих коллег, А. Крона и Т. Гайдара, и понял: все это — их работа. Но зачем?
Оказалось, надеялись переступить сухой закон на корабле: командир крейсера расщедрится и даст имениннику выпить.
Пока не дал.
К вечеру меня вызвали к самому командующему. Он вручил мне второй адрес, также исполненный типографским способом. Напоил... флотским крепчайшим чаем.
В каюте ждали с нетерпением А. Крон и Т. Гайдар. Я сказал, что пил коньяк с командующим.
Разочарованные, они, однако, не угомонились и попросили одного из офицеров крейсера, оказавшегося однокашником Гайдара по Военно-морскому училищу имени Фрунзе, помочь отметить мое липовое тезоименитство.
Однокашник, рискнув, дал немного спирта, позвал в нашу с Кроном каюту еще несколько офицеров. И была заперта на ключ каюта, и ночь была бессонной, и разговор походил своею беспорядочностью на тот, в каюте крейсера на Балтике, и наслушался я многих флотских историй, забавных и печальных — во флотской «травле» всегда одно переплетается с другим, как в хорошей пьесе, все равно, драма ли это или комедия...
В числе новелл этой океанской «тысячи и одной ночи» была история и о сыне известного адмирала — сын служил на Дальнем Востоке, кажется в Совгавани, точно не помню.
Совершил поступок из ряда вон выходящий — парень был честный, порядочный, но без царя в голове и, главное, разбалованный страстной отцовской любовью — мать умерла рано, в блокаду...
Друзья адмирала, обеспокоенные последствиями поступка сына, а еще более тем, что для отца эти последствия могут оказаться гибельными, у него была болезнь сердца, вызвали его из Ленинграда на Дальний Восток.
Слушая эту историю, мысленно приплюсовал я к ней памятный мне факт: я проходил перед войной учебный командирский сбор на острове Валаам, там находилась школа юнг и боцманов; приехал туда инспектировать некий известный адмирал. А в школе юнг учился его сын. Но сын в момент приезда отца сидел на гауптвахте. И отец, узнав об этом, сократил срок пребывания на острове. От свидания с сыном отказался.
И еще я приплюсовал к дальневосточной истории некоторые случаи из начала службы моего племянника, морского офицера с Балтики...
И родился из всего этого варева будущий персонаж будущей пьесы, которого я назвал Часовниковым. А пьесу — «Океан».
Не знаю, вышел он у меня или нет, но без него пьесы бы не было, это я знаю твердо.
ЧП на гражданском языке — чрезвычайное происшествие.
Чрезвычайное происшествие — это непорядок.
Драматургия же, как уже установлено многими примерами из биографии и творчества автора этой формулы, драматурга Николая Федоровича Погодина, начинается с непорядка.
Что есть драматургия, я пока себе еще не уяснил, но эта формула для меня незыблема...
ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ОКЕАНА К РЕКЕ ФОНТАНКЕ
Сколько раз в юности бежал я вдоль ее темных и нечистых вод, стиснутых гранитным корсетом, в ушах еще шумел гул типографских машин: я только-только снес в типографию выправленные гранки путевого очерка, — бегу, мчусь, лечу — успеть бы к третьему звонку, пока билетерша не захлопнет перед твоим носом дверь, ведущую в зал... «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил! Выпил рюмку, выпил две, зашумело в голове...»
И я там был, на Фонтанке, и водку, случалось, там пил, и шумело в голове, случалось, но больше не от водки...
Сколько счастливых мгновений переплетается памятью чувств с этой рекой, и с домом, где стоит Большой драматический театр, и с домом на Фонтанке, где жила Наталья Сергеевна Рашевская, артистка бывшего Александринского театра и главный режиссер Большого драматического театра; и с Домом печати на Фонтанке, где выставлялись Малевич и Филонов, выступал Маяковский, и несправедливо забытый ныне талантливейший режиссер Терентьев ставил свои знаменитые спектакли «Фокстрот» Василия Андреева, «Ревизор» Гоголя и «Наталью Тарпову» Сергея Семенова, и персонажи произносили — вместе с репликами — все авторские ремарки...
Напротив Дома печати, на той стороне реки, жила Анна Ахматова...
Ах, Фонтанка, неказистая река!