Александр Штейн – Небо в алмазах (страница 45)
Тайфун означает по-японски — черт. И так оно и есть.
Корабельная трансляция передает приказание командования: без нужды на верхнюю палубу не выходить, идущим по служебной надобности надевать спасательные жилеты. На ходовом мостике принимают радиограммы метеостанций Владивостока, Токио, Сан-Франциско, сообщающие, куда двигается тайфун «Эмма», силу ветра, его отдельные порывы, перемещения эпицентра тайфуна, его направления, и корабль тоже меняет свое направление, скорости, маневрирует, уходя от эпицентра.
На корабле никто не спит, и уже не первые сутки. Трудно стоящим вахту в машинном, да, в общем, трудно всем. Если на нашем корабле скрежет корабельных надстроек такой, словно бы кто-то раздирает их на части, что же сказать об идущих впереди нас и следом за нами эскадренных миноносцах, крен которых сорок — сорок пять градусов; кажется, что они идут на боку, да и на самом деле оно так и есть: они то и дело зарываются в гигантские волны, и кажется, вот-вот исчезнут и больше не появятся на гигантской волне... И тогда...
Но нет, появились...
Выходим на верхнюю палубу, лезем наверх, на шлюпочную, нарушая приказ, добираемся до одной из верхних площадок, откуда открывается вид, потрясающий и жутковатый. Волна десять-одиннадцать баллов, ветер — двенадцать.
Такого зрелища я никогда в своей жизни не видел и, наверно, никогда не увижу.
Мне повезло — жесточайший шторм, швырявший наш могучий крейсер, как жалкую спичечную коробку, длился четыре дня; тайфун «Эмма» не мог вычислить даже прозорливый и насмешливый Головко, когда, поглядывая на нас, водил своей волшебной палочкой по Мировому океану...
«Эмма» запомнилась навечно, но еще более люди в тайфуне.
И особенно — одна психологическая деталь.
Жалею, не удалось ее ввести ни в пьесу «Океан», ни в одноименный фильм.
«Не влезла...»
Сразу же после ухода из Владивостока поднялся свежий ветер, начался шторм.
Так, небольшой, по моряцким понятиям. Штормик. Четыре, от силы пять баллов.
Однако на эскадре немало матросов по первому году службы. Моря по-настоящему не знали.
Укачались. В первые же сутки похода.
Службу несли невесело, лица осунулись, пожухли. Ходили по палубам, нет-нет да хватаясь за переборки. От пищи отказывались.
А разразился тайфун, по сравнению с которым тот, первоначальный, штормик показался не более чем идиллической речной зыбью, не укачало ни одного человека.
Было, правда, не до еды, но не укачало.
Великая собранность перед лицом реальной опасности. Похожая в чем-то даже на памятную мне собранность ленинградцев в блокаду.
Весь «Адмирал Сенявин», с его сложнейшими механизмами, неусыпной вахтенной службой, кубриками, каютами, командным мостиком, был на одном нерве, на одном дыхании, это подчеркивалось лаконизмом в выражении чувств...
Я подслушал краткий диалог двух офицеров на верхней палубе, следивших, уцепившись за поручни, за катившимся на крейсер очередным многоэтажным водяным валом.
— Много воды, — сказал один.
— Более чем... — подтвердил другой.
Пьесы моей о современных военных моряках еще и в помине не было, но ее две первые фразы уже были рождены прототипами.
Индонезия. Индонезия!
...Ревел ли и стонал тайфун, или взяло наконец верх над дикой океанской стихией нещадное солнце южных морей; носились ли вдоль борта в штилевую погоду с реактивной скоростью стайки летучих рыбок, и теплой, бархатистой ночью, выйдя на ют, разыскивал я в густо усыпанном звездами небе таинственное мерцание Южного Креста; вставали ль в окулярах морского бинокля островки близ Явы, покрытые невообразимо плотной и пышной растительностью, в самом деле, как писал Гончаров, похожие на корзинки с цветами, — всякий раз поминалась мною непревзойденная гончаровская живопись.
Быстротекущее время нисколько не тронуло ее красок, и таким же пленительно свежим предстал перед нами, путешественниками двадцатого столетия, рядом с натурой ее точный и в то же время непринужденный, свободный рисунок, легкая, естественная манера художнического письма.
Нет, марины «Фрегата «Паллада» не поблекли за многие десятилетия, да и сам гончаровский путевой дневник существует и по сей день, хотя это не роман и не пьеса, а всего лишь путевой дневник.
Но путевой дневник — Художника. А это, как я убедился в походе, перечитывая Гончарова, решает проблему долголетия любого произведения искусства, в любом жанре...
В самой морской натуре Океании тоже, как говорится, существенных перемен не произошло — неузнаваемо изменился сухопутный пейзаж этих мест.
Наш отряд кораблей шел, как и некогда знаменитый, вошедший в историю мореплавания и литературы гончаровский парусник, вдоль желтоватых скалистых берегов Кореи, и на траверзе берегов Вьетнама, и близ берегов Филиппин, и совсем рядышком с индонезийским островом Калимантан...
Шел с визитом дружбы к берегам гигантского, до второй мировой войны вовсе не существовавшего государства, раскинувшегося по обе стороны экватора, превосходящего по территории Великобританию, Ирландию, Францию, Португалию и Грецию, вместе взятых, расположенного на трех тысячах островов, с численностью населения до ста миллионов.
...Среди реликвий моих странствований хранится на почетном месте удостоверение, исполненное типографией крейсера «Адмирал Сенявин». На удостоверении изображен наш крейсер, край какого-то экзотического берега с двумя пальмами и мощная фигура выходящего из океанской пены Бога морей, разумеется, с короной и трезубцем, очень похожего на того, что важно восседает у здания Фондовой биржи в Ленинграде.
Удостоверение подтверждает «перед людьми и прочими жителями суши», что его владелец «на борту крейсера «Адмирал Сенявин» 15 ноября 1959 года пересек экватор на 108° 25' вост. долг., принял соленую купель и навеки зачислен в морские души».
Подписано Нептуном.
Он сам появился под гром орудийного выстрела на юте «Адмирала Сенявина» в проливе Карримата, соединяющем Южно-Китайское море с Яванским, в знойный тропический полдень, когда мы пересекали экватор.
Его сопровождала свита — несколько морских чертей. Роль бога и чертей исполняли матросы и старшины ансамбля песни и пляски Тихоокеанского флота, шедшего с нами в Индонезию.
Тут же, на юте, по повелению Нептуна мы все, начиная с командующего, были окачены струями из шлангов. Затем многие искупались в брезентовом бассейне, специально воздвигнутом на верхней палубе, после чего зачислены в морские души навечно.
А спустя два дня, ночью, с индонезийского миноносца «Сарваджала» на «Адмирал Сенявин» перебрались лоцман и два индонезийских офицера связи, и на рассвете дивились мы пастельной, мягкой красотой Яванского моря — оно словно бы застывшее, ласково-шелковистое, дымчато-голубоватое...
Возникли очертания Джакарты, корабли всех флагов на рейде, рыбачьи фелюги, загадочные круглые предметы на морской глади. Уточнили: это сооружения для ловли рыбы — из бамбука...
Двадцать один залп Салюта Наций, личный состав кораблей в парадных белых кителях, в белых бескозырках и синих гюйсах на бортах «Адмирала Сенявина», «Выдержанного» и «Возбужденного»... И рабочие на плавучих доках, рыбаки в своих фелюгах, портовые грузчики, приветствовавшие нас, когда корабли подходили к пирсу...
Машинам с моряками, выезжавшими из порта Танг-Джонг-Приок, где встала на швартовы эскадра, было трудно пробиться сквозь толпы людей, шедших в порты. Людской напор был столь велик, что на второй или третий день визита рухнула массивная портовая решетка.
...Большую группу матросов эскадры пригласили на экскурсию в горы.
Здесь принято ездить быстро, по левой стороне; узкие улицы столицы запружены транспортом и людьми; представьте, как разбросан город, если в нем преобладают одноэтажные и двухэтажные здания, в которых живет почти три миллиона человек! Мы летели по Джакарте, и каждый водитель встречной машины успевал помахать нам рукой, и пассажиры, сидевшие в машине, делали то же приветливое движение, его повторяли школьники и студенты, торговцы, выскакивавшие из своих лавчонок, и велорикши, двигавшие своими худыми, тонкими ногами пестро разрисованные коляски, и полицейские в белых гетрах...
Миновали город, тропики обступили нас своим великолепием и своей нищетой, жаркое дыхание вечнозеленого леса врывалось в окна автобусов, запросто, буднично росли вокруг кокосовые пальмы, бамбуковые рощи, папоротник до того картинный, что он и выглядел нереальным — декорацией, смастеренной будто бы из папье-маше. Хлебные деревья и панданусы, пальмы-карлики и пальмы-великаны, фикусы и бананы и еще неизвестно какие фантастические деревья высотой до шестидесяти метров — увидишь такое разве во сне или в детстве вычитаешь где-нибудь у Луи Буссенара...
Мчались в горы, оставляя позади обычный тут тридцатиградусный зной, влажность, доходящую до девяноста шести процентов, мимо яванских деревень и снова видели тот же жест привета у крестьян, работающих на своих сходящих террасами вниз рисовых полях, у носильщиков, тащивших по обочине на бамбуковых коромыслах тяжеленные корзины, у молодежи, тут же, на шоссе, с игрушечными ружьями проходящей первоначальное военное обучение.
Да, с игрушечными; как же понадобились бы несколько лет спустя этим отрядам настоящие ружья, настоящие пулеметы, настоящие пушки...