Александр Шмаков – Прозрачный проводник (страница 5)

Разговор закончился так же спокойно, как и начался, и Киёк пошёл дальше. В большом институте постоянно что-нибудь происходило. Люди болели, увольнялись, переводились в другие подразделения, попадали в аварии. Исчезновение человека выглядело странно, но никак не связывалось в его сознании с работой лаборатории. По дороге он привычно попытался купить кофе в автомате проходной. На экране светилась табличка: «профилактика». Киёк усмехнулся.

- Тоже заболел...

Он бросил пустой стаканчик в урну и пошёл к себе в лабораторию. Лаборатория постепенно наполнялась людьми. Сиот уже открывала сейф с журналами испытаний. Киык подключал измерительный комплекс. Чхиыт, осторожно сгибая всё ещё болевший палец, раскладывал инструменты возле испытательной платформы, но на взгляд Киёка ответил: «Всё нормально». Разговоры были негромкими, никто больше не вспоминал последний эксперимент как неприятность. Теперь он стал работой, обычной научной работой, требовавшей терпения. Киёк посмотрел на часы, все были на месте.

Он подошёл к внутреннему сейфу, расположенному в небольшой нише за защитной перегородкой. Каждое утро процедура повторялась одинаково: электронный ключ, цифровой код, отпечаток пальца. Замки открылись один за другим. Тяжёлая дверь мягко отошла в сторону, и Киёк привычным движением потянулся к серому контейнеру. Пальцы коснулись пустой полки. Он не сразу понял, что произошло. Внутри сейфа всё находилось на своих местах: папки с протоколами, контрольные носители информации, даже упаковка одноразовых перчаток лежала там же, где он случайно её оставил накануне вечером. Не было только прибора и комплекта резервных аккумуляторов. Киёк неторопливо провёл взглядом по полкам ещё раз, потом ещё.

Он не почувствовал страха, только странное, почти физическое ощущение нереальности происходящего. За спиной кто-то негромко спросил:

- Что случилось?

Киёк слегка обернулся. Ответить он не успел. Совсем рядом, за бетонной стеной, в которую был встроен сейф, прозвучал короткий, приглушённый удар. Он был настолько глухим и спокойным, что в первое мгновение больше походил на тяжёлый толчок, передавшийся через толщу железобетона, чем на взрыв. Несколько человек одновременно повернули головы в сторону стены, пытаясь понять, что произошло.

Следующий миг оказался настолько коротким, что сознание не успело превратить его в последовательность событий. Стена за сейфом выгнулась внутрь лаборатории, словно её ударила невидимая гигантская кувалда. Бетон мгновенно треснул, рассыпался, арматура лопнула. Потом исчезло всё. Не обрушилось, не разлетелось, именно исчезло в ослепительно-белой вспышке, мгновенно поглотившей стены, потолок, людей, приборы, столы и сам воздух. Пространство на долю секунды перестало существовать, уступив место чему-то несоизмеримо более мощному, чем огонь или ударная волна.

Лишь затем пришёл звук. Он не оглушил, он уничтожил само понятие тишины, превратившись в чудовищное давление, которое крошило бетон, рвало металл, дробило стекло и человеческие тела с одинаковым равнодушием, словно между ними никогда не существовало никакой разницы. И снова наступила тишина, только теперь это была уже совсем другая тишина. Не та, что рождается после окончания звука, а та, которая приходит туда, где больше некому слушать.

Через некоторое время над местом, где находилась подземная лаборатория уже кружили спасательные вертолёты. От лаборатории Киёка осталась только глубокая воронка заполненная дымом и водой из разорванного пожарного водопровода, да искорёженные обломки железобетона смешанного с землёй, среди которых уже нельзя было определить, где находился сейф, где испытательная камера, а где небольшой серый прибор, исчезновение которого Киёк успел осознать всего за одно мгновение до взрыва.

Часть вторая. Теория ненаучная.

Глава 1.

Утро в маленьком городе никогда не наступало сразу. Оно собиралось лениво, почти незаметно, как будто кто-то осторожно прибавлял уличный свет, стараясь никого не разбудить. Сначала открывались ставни, потом на улице появлялся запах свежего хлеба, за ним - первый собачий лай, которому отвечал другой, с соседней улицы. Постепенно начинали хлопать двери, по мостовой проезжали первые велосипедисты, хозяева магазинчиков выставляли на тротуар деревянные ящики с овощами и корзины с фруктами. Город просыпался и начинал жить своей обычной жизнью.

Алеф любил это время вовсе не за спокойную тишину. Наоборот, ранним утром ему приходилось разговаривать больше, чем в любой другой час дня.

Он был худощав, немного сутуловат, словно за долгие годы привык не занимать в мире больше места, чем необходимо. Возможно поэтому любая одежда выглядела на нем мешковато. Лицо его трудно было назвать красивым: высокий лоб, прямой нос, впалые щёки, короткая борода с проседью, появившаяся скорее от привычки не думать о себе, чем от желания выглядеть старше. Волосы давно потеряли прежнюю густоту и, не слушаясь расчёски, ложились так, как им хотелось. В толпе такой человек почти всегда оставался незамеченным. Но стоило ему поднять глаза, как становилось странно спокойно. В них не было ни суровости наставника, ни мягкости человека, желающего понравиться. Они смотрели так, будто перед ним находился не случайный собеседник, а давно знакомый человек, которого он уже успел простить.

Он жил один в небольшом доме на окраине, доставшемся после родителей, погибших во время войны между севером и югом. Жена... Он вспоминал о ней, когда было трудно.

Дом был старый, с деревянной верандой, скрытой виноградной лозой, и садом, где каждую весну расцветали два абрикосовых дерева. Внутри - книги. Шкафы с книгами занимали стены почти целиком. Некоторым текстам было более пяти тысяч лет. У окна - письменный стол, отполированный годами работы, на стене - старые часы, которые исправно отбивали каждый час. Алеф давно не слушал их бой.

Он распахнул окно, умылся, вскипятил чайник, позавтракал, положил в потёртую сумку ученические тетради. До уроков оставалось больше часа - можно было не спешить.

Алеф выходил в одно и то же время. Он сворачивал не на короткую дорогу, а на длинную - через старую часть города. Здесь были пекарня, мастерская, почта, овощные ряды, чайная, старые платаны, под которыми с утра собирались старики, и площадь с памятником, где люди задерживались поговорить. Почти каждый горожанин проходил этой дорогой, и Алеф давно понял: если выбирать этот путь, в школу не прийти быстро. Он и не пытался.

Не успел он пройти и нескольких десятков шагов, как из распахнутых дверей пекарни выглянул хозяин, невысокий пожилой человек с руками, до локтей покрытыми белой мукой.

- Алеф!

Тот остановился и, улыбнувшись, подошёл ближе.

- Доброе утро, Йуд.

Пекарь тяжело вздохнул, машинально поправляя фартук.

- Внук опять заявил, что бросит учёбу и пойдёт работать ко мне. Говорит, печь хлеб куда легче, чем сидеть над книгами.

Алеф немного подумал.

- А ты разрешал ему хоть раз начать работу часа в три утра?

Старик удивлённо поднял глаза.

- Не разрешал.

- Разреши. Только не помогай ему.

Несколько секунд пекарь молча смотрел на собеседника, потом неожиданно рассмеялся и согласно кивнул.

- Пожалуй... так действительно будет лучше. На этом разговор закончился.

Они попрощались так, словно продолжать было уже не о чем.

Дальше всё происходило как обычно. Почтальон попросил прочитать письмо брата - почерк был почти неразборчив. Старик под платанами хотел понять сложную фразу из субботней проповеди. Молодой торговец фруктами объяснял, почему не может первым помириться с соседом. Алеф слушал. Иногда отвечал одной фразой, иногда задавал вопрос, после которого человек сам находил решение. Он не считал это добрыми делами, это было частью его утра, как завтрак или дорога в школу.

Когда до школьных ворот оставалось всего несколько домов, улица выводила к небольшой площади, на углу которой уже открылась чайная. Сквозь распахнутые окна наружу выплывали аромат крепкого чая и тонкий запах табака. За столиком у окна, выходившего на площадь, почти каждое утро, сидел её хозяин. Он спокойно держал в руках маленькую фарфоровую чашку и, казалось, без всякого интереса наблюдал за просыпающимся городом.

Он был широкоплеч, крепко сбит и обычно двигался спокойной походкой, которой ходят люди, давно привыкшие, что перед ними сами освобождают дорогу. Никакая одежда не могла скрыть его природной силы. Лицо казалось грубоватым: тяжёлый подбородок, густые брови, сломанная когда-то переносица, коротко остриженные волосы с первыми серебристыми прядями на висках. Но больше всего запоминались глаза. Они всё время что-то высчитывали. Казалось, он никогда не смотрел просто так: любой человек, любой предмет, любое слово мгновенно превращались для него в вопрос: опасно это или полезно.

Их взгляды встретились. Хозяин чайной едва заметно кивнул. Алеф ответил тем же и, не меняя шага, продолжил путь.

Город давно привык к этой сцене. Никого не удивляло, что школьный учитель и хозяин чайной каждое утро молча приветствуют друг друга. Для большинства жителей это был всего лишь один из множества маленьких, привычных ритуалов, составлявших жизнь их города. Почти никто уже не помнил, что много лет назад эти двое мальчишек сидели за одной партой.