Александр Шмаков – Не сама по себе (страница 5)

Он замолчал.

- Мне стало тяжело возвращаться домой, - сказал Сергей. - Вот это, наверное, и было самым страшным.

- А любить, значит, от этого не перестал?

- Нет.

Он сам удивился тому, как просто это прозвучало. Мать не стала ничего говорить. Она только поправила на плечах халат и медленно поднялась.

- Я чай поставлю, - сказал Сергей.

- Не надо. Я сама.

- Мам, ты еле ходишь.

- А ты всё ещё тоже командуешь.

Сергей впервые за разговор улыбнулся.

- Это не команда.

- Знаю.

Она пошла в комнату, тяжело ступая. Сергей достал из холодильника кастрюлю.

- Тебе кашу разогреть?

- Не хочу.

- Тогда хотя бы суп.

- Не хочу суп.

- Мам!

- Хорошо, суп.

Сергей поставил на плиту суп и достал две тарелки.

Глава 6. Пушкин - восемь.

В понедельник Марина пришла в школу раньше обычного, и, поднявшись по лестнице на второй этаж, где ещё почти не было детей, прошла в кабинет русского языка и литературы, поставила сумку на стул и открыла окно, впуская свежий воздух вместе с далёким шумом машин и редкими голосами тех, кто уже торопился по своим делам.

На столе лежала стопка тетрадей, оставленная с пятницы, рядом журнал, несколько распечатанных методических рекомендаций и листок с перечнем стихотворений, которые ученики должны были выучить в оставшиеся дни до конца учебного года.

Марина сняла с листка скрепку, разгладила его ладонью и ещё раз проверила список: Пушкин - восемь, Лермонтов - шесть, Некрасов - четыре, Тютчев - два, Фет - одно. Шестой класс уже.

Она составляла такие списки уже несколько лет и считала, что родителям они нравятся: всё понятно, всё измеримо, никаких расплывчатых требований вроде «почувствовать поэзию» или «научиться понимать художественный текст». У каждого ребёнка есть норма стихов, которые надо выучить и сдать учителю, срок и результат, а значит, есть и возможность поставить оценку, составить таблицу, показать администрации, что работа ведётся.

Марина взяла ручку и вписала рядом с фамилиями нескольких учеников даты. В кабинет заглянула другая учительница русского языка и литературы.

- Марина Ивановна, вы уже пришли?

- Да.

- Я думала, вы сегодня позже.

- Нужно заполнить ведомость.

Учительница бросила взгляд на листок.

- А вы опять своим столько стихов задали?

Марина подняла глаза.

- А сколько, по-вашему, они должны знать?

- Не знаю... Просто мои постарше, одиннадцатый класс, а от одного Есенина уже воют.

- Пусть учат.

- Но они же от этого не станут любить его.

- Поэтому и должны знать.

Молодая женщина улыбнулась, будто не поняла, шутка это или нет, и ушла. Марина снова склонилась над списком.

Она действительно не видела здесь проблемы. В конце концов, дети приходят в школу не для того, чтобы им было интересно каждую минуту. Если позволить каждому учить только то, что ему нравится, от литературы скоро останутся любимые цитаты из интернета и несколько стихотворений, которые родители когда-то читали им дома. Порядок был необходим, правила тоже, и результат должен быть виден.

Однажды Марине пришлось заменять эту учительницу в одном из её классов. Урок был обычным, но уже через несколько минут она заметила, что мальчишки слушают как-то странно: кто-то откровенно улыбался, кто-то вытягивал шею из-за парты, а вопросы, которые они задавали, были совсем не похожи на те формальные вопросы в её более младших классах, которыми ученики обычно пытаются показать, что выучили материал.

- Мариванна, у меня вскочил… вопрос, - поднял руку один из них, крупный, но ещё совсем мальчишка, с едва пробивающимися над верхней губой усиками. - А почему у Блока написано: «Элестрический фонарик на оглобельках горит»? Где там, на конной тяге, электричество-то было?

Класс засмеялся, Марина подвинула к себе журнал и приняла игру.

- Вор Обьёв, меня вообще-то Марина Ивановна зовут.

- А я знаю.

- Тогда почему «Мариванна»?

- Так короче.

Она чуть улыбнулась.

- А электричество могло быть от динамо-машины.

- От какой ещё динамо-машины? - не отставал Воробьёв.

- От такой, которая вырабатывает электричество.

- А, ну тогда понятно.

Но Воробьёв явно не собирался останавливаться.

- А ещё вопрос можно?

- Можно.

- А почему в литературных кружках того времени проводились литературные битвы, соревнования всякие, а соревнований по любви не проводилось?

Класс загудел, несколько мальчишек засмеялись, а Марина, сделав вид, что строго смотрит на Воробьёва, ответила:

- Потому что в любви соревнования опасны: кто-то может победить, кто-то признать его победу, а потом всю жизнь жалеть, что выиграл не тот.

На этот раз засмеялись уже громче. Воробьёв подумал, что смеются над ним, опустил голову почти на грудь и уставился на неё исподлобья. Марина, вспомнив о своём немного поджала губы и, возвращаясь к уроку, вдруг поймала себя на том, что ей нравится их внимание - непосредственное, ещё немного неуклюжее, мальчишеское, с этими смешными усиками, вспыхивающими от смущения щеками и попытками казаться взрослее, чем они были на самом деле. Ей нравилось чувствовать себя женщиной, которую замечают, и в этом не было для неё ничего предосудительного: она просто видела, что нравится людям, и получала от этого удовольствие.

А в своей параллели уроки проходили, как всегда. Марина дожидалась тишины и открывала журнал.

- Сегодня сдаём стихотворения.

С задней парты раздался вздох.

- Марина Ивановна, можно на следующем уроке?

- Нет.

- Ну почему-у?