Александр Шляпин – Посейдон и русалка (страница 4)
Схватив зеленый тяжелый пузырь, я вставил «дуло» себе в рот и, запрокинув голову, стал жадно глотать хмельную пену, которая пучила и раздувала мои щеки и даже перла через нос. Утолив жажду, я сел на ковер. Вытащив из кармана сигареты, закурил и пришел в ужас.
– Меня Валька, убьет! – сказал я, осознав тот грех, который я совершил в отношении жены. – Я, же ей шубу обещал – норковую…
– Во, люди добрые, гляньте на этого козла! Он ночью на мне жениться обещал, а сейчас уже включает обратный ход, – провопила Гита Марина, и выскочила из–под одеяла в одних трусиках а–ля леопард, которые лишь слегка прикрывали её женскую природу.
– А ты кто? – спросил я, рассматривая сеанс бесплатного стриптиза.
– Я Марина! – ответила Марина, обиженно натягивая на себя наряды. –Ты между прочим Санечка, меня всю ночь, любил. Обещал даже на мне жениться, а сейчас…
В этот миг я вспомнил её лицо. Вспомнил и тот и тот ошейник, который в первую минуту привлек мое внимание, и те ассоциации, которые он тогда вызвал благодаря моей буйной фантазии.
– Гав– гав! – загавкал я, желая еще больше раззадорить портовую шлюху. – Гав!
– Козел! – ответила она. Схватив тряпки, девушка выскочила из комнаты в туалет, пустив из глаз дежурные слезы.– На свою кикимору погавкай – кобель занюханный!
Осознав свое положение, я скорбно допил шампанское и сказал:
– Серж, ты братан прости, я домой…
Я поднялся с ковра и натянув на себя куртку, покачиваясь, направился к выходу.
– Я тебе звякну, – крикнул мне вслед Сергей.– Готовься! Выход в рейс через две недели… Паспорт, медкомиссию, прививки. Ну, сам знаешь, не мне тебя учить…
– Ага! – мотнул я больной головой и вышел из его квартиры на лестничную клетку.
Я высыпал в жерло мусоропровода бытовые отходы и придумывая оправдания, вернулся домой. Первое, что я услышал, был вопрос:
– Опохмеляться будешь соколик?
От такой неожиданности мое сердце чуть не лопнуло от впрыска адреналина. Впервые в жизни я услышал от Вальки столь ласковые для слуха каждого мужчины слова.
– Буду, – ответил я, и скинув куртку, предстал перед ней успев схватить из серванта хрустальный бокал.
– О, гляньте на него, он уже со своей тарой тут как тут…
– Наливай, – сказал я и трясущимися руками протянул ей емкость.– Трубы горят– спасу нет!
Валька прищурив один глаз, влила в рюмку как по «метке» мой же коньяк, который она спрятала еще две недели назад. После чего встала в проеме двери, и как всегда подперла свои девственные выпуклости, сложенными на груди руками.
Я без прелюдий закинул в рот коньяк, будто лопату угля в топку паровоза, и глубоко выдохнул, смакуя на языке, заблудившееся во рту яркое послевкусие араратской долины.
– Эх, Валюха, хорошо – то как! – погладил я себя по животу, ощущая как коньяк греет мой ливер. –Я прямо ожил. Словно живой воды испить имел неописуемое удовольствие.
– А чего хорошего – кобель ты блудливый!? – сказала сожительница с песчаным ликом египетского Сфинкса, от которого так и тянет пустынным спокойствием.
– Жить хорошо! А еще лучше, когда в желудке сто грамм коньяка плескается, – ответил я на автомате. Я видел – нет, я в тот миг чувствовал, что Валька что– то затеяла страшное.
– Ах, ты кобель! Ах, ты, кошак блудливый! Извращенец – мать твою…
– Валюха, клянусь статуей свободы в Америке, я перед тобой чист как слеза младенца! Да я… – только хотел сказать я, но скалка, разрезав воздух подобно самурайскому мечу, обрушилась на голову. Валька вбила меня в табуретку, словно я был гвоздь. Ни боли, ни хруста костей я не слышал и даже не почувствовал. Подобно глубоководному батискафу, я мгновенно погрузился в Марианскую впадину, и там залег на дно. Делать было нечего, и я свернулся в позе вареной креветки. Помню, как мимо меня плыли странные диковинные рыбы ярко синих и красных цветов, воздушные пузыри, и даже геометрические фигуры. Они смеялись над моей беспомощностью. Показывали мне свои рыбьи языки, и дразнили меня, как дразнит человек обезьяну. Очнулся я от жуткой головной боли. Она окутала мою «орудийную башню», словно тент общего покрытия.
Я лежал на диване, словно камбала на дне моря, которую раздавил кит, решивший покусится на её девственность. Я ощупал руками голову, и почувствовал, что она перевязана. Я был похож на плывущего через Урал Чапаева. Старинная медицинская грелка, с кусками льда приятной прохладой стимулировала вздувшуюся на макушке гематому, которая напоминала мне созревшее яблоко, чем простую бытовую шишку.
– Ну, что Дон Жуан хренов очухался!? – услышал я голос сожительницы, будто он исходил из земных недр или канализационной трубы первого этажа, в которую на девятый этаж горланил пьяный сантехник.
– Ты Валька, настоящая гадина, – сказал я, окончательно вернувшись в реальный мир наполненный яркими красками и жизнью.
– Это я гадина?! А ты у нас святой, словно херувим, сидящий на ветке райской яблони? – спросила сожительница, косясь в ту сторону, где нижняя часть мужского организма переходит в верхнюю. И тут проявившемуся моему взору предстало мое обнаженное тело. При визуальном исследовании я обнаружил на нем ярко пунцовые окружности цвета перезрелой вишни. И все это там, где из трусов выглядывала голова мичмана Грибоедова, которую я наколол в эпоху былой молодости, когда служил на Северном флоте матросом.
– Я так понимаю, это не тебя, это портрет твоего бывшего боцмана лобызала какая–то страстная шлюха, – сказала Валька ерничая над моим беспомощным состоянием.
– Я клянусь – ничего не помню! Если что и было, это значит меня зверски изнасиловали какие–то маньячки – клофелинщицы. По собственной воле я тебе изменить не мог. Да чтоб мне год суши не видать! Да чтоб у меня глаза, как у лобстера вылезли, если я соврал хоть на кабельтовый. Да чтобы мне три года женской ласки не ощущать! – сказал я.
– Вот и хорошо! Я ловлю тебя на слове лобстер ты зачуханный! Я обещаю тебе, что ты кобель, моей ласки не увидишь, пока я не увижу норковую шубу с опушкой из горностая.
– «Всё – трындец», – подумал я, – Это вам господа присяжные заседатели не Рио де Жанейро – это все гораздо хуже, –сказал я словами великого комбинатора, еще не представляя где мне брать шубу в эпоху развитого бандитизма и всеобщего обнищания трудящихся масс.
Глава третья
Когда мечта становится реальностью
Серега, как и обещал, позвонил через два дня. К тому времени шишка на голове сдулась, как пробитая автомобильная покрышка. Вид у меня был не очень, но я уже мог выйти в люди для деловых переговоров.
– Алло – Серый! Ну, что новенького? – спросил я, глядя одним глазом на гражданскую жену, которая, словно фашистский часовой стояла в дверном проеме, постукивая скалкой по ладони, как бы напоминая мне, что баба в гневе – это Рэмбо с пулеметом. Она стояла растопырив уши, и прямо сгорала от своего бабьего любопытства. Она прислушивалась к каждому моему слову и запоминала, словно записывала на диктофон.
– Да! Да! К концу недели буду готов! – сказал я Сереге, услышав радостную весть, что меня вызывает капитан на собеседование. От восторга я вскочил с дивана, скинув с себя повязку, и хотел было уже бежать в ванную, чтобы побрить рожу, как натянувшаяся цепь, свалила меня на ковер прямо перед самой Валькой. Она стояла на пути непоколебимо подобно бетонному монументу Матери Родины в Волгограде и завидев мою прыть, вновь вознесла скалку подобно священному мечу готовясь сломить мой напор.
– Ну, и куда ты прешь – кобелисимо? Что дружок предлагает опять сучек проведать?
– Эх – Валька, Валька! Я ради твоей шубы хотел на контейнеровоз наняться, но раз ты не хочешь, я буду и дальше душить диван, пока он не задушит меня, – сказал я поднявшись с ковра на четвереньки. Грохоча цепью об пол я, словно побитый помойный кот пополз назад в свое убежище, чтобы там отсидится перед новой попыткой получить свободу.
На какое–то мгновение лицо спутницы изменилось и она, бросив на кресло «весомый аргумент» переспросила:
– Повтори то, что ты сейчас сказал!?
Вскарабкавшись на диван, я подпер голову рукой, и, глядя ей в глаза, жалостно вымолвил, как этого хотела моя пассия.
– А тебе это надо?
– Ты, куда это собрался? – спросила она, подсаживаясь на край многострадального дивана.
– Хотел мотористом в рейс сходить да на шубу тебе заработать. Серега с боссом говорил мне, на завтра назначена аудиенция и я должен прибыть на собеседование в наилучшем виде.
– В море пойдешь?
– Нет – теперь уже не пойду, – сказал я и скрестив на груди руки притворился умершим.
– Почему это не пойдешь? – спросила сожительница, и я почувствовал, как голос её дал легкую слабину. Вместо суровых, и порой даже жестких команд, появился какой– то легкий еле уловимый трепет, будто где–то в кустах закудахтала куропатка, подзывая к гнезду разбежавшихся несмышленых птенцов.
– Рабы в море ходят только на галерах, – ответил ей я, и, подрыгав ножкой, показал ей стальную цепь.
Ни слова не говоря, Валька сунула руку за пазуху, и вытащив оттуда серебряный ключик, который она всегда прятала в лифчике четвертого размера и открыла замок.
– Так бы сказал сразу, что идешь устраиваться на работу. Слава богу!
– Так я тебе и сказал…
Замок на ноге с щелчком открылся, и теплая, совсем родная рука моей незабудки скользнула по лодыжке, как в былые годы нашей молодости.