Александр Ширвиндт – Гараж. Автобиография семьи (страница 10)
А.Ш.: Интриги в коммуналке были, но в основном безобидные.
М.Ш.: Я из своего детства помню только одну разборку на национальной почве. Причём обозвали не меня, как можно было бы подумать, а, наоборот, оказывается, оскорбил я. Мама соседского мальчика привела меня со скандалом к родителям за то, что я её русскому сыну постоянно говорил «не жидись».
– Да вы на себя посмотрите! – орала она.
А я, не подозревая о происхождении этого слова, употреблял его в значении «не жадничай».
Никаких тягот, связанных с коммуналкой, я не испытывал. Никто у нас не запирал на замок от соседей кастрюли с борщом и не держал холодильник на велосипедной цепи. Я ходил к соседям в гости, играл в футбол в огромном коридоре.
А.Ш.: Когда мы в детстве, пропуская уроки в школе, играли в футбол во дворе, воротами служили два портфеля, а мячик был сделан из тряпок, сшитых суровыми нитками при помощи бабушек и родителей.
М.Ш.: При помощи суровых родителей.
А.Ш.: Суровых ниток вялых родителей.
М.Ш.: А мы в хоккей играли корягами и консервными банками летом и самодельными клюшками на льду зимой, на ужасных коньках, в которых нога подворачивалась при каждом движении.
А.Ш.: Почему вообще я вспомнил о квартире в Скатертном переулке? Я выруливал на «Победе» из своего переулка к Никитским Воротам. На углу находился «стакан» (стеклянная милицейская будка) с инспектором Селидренниковым, который всякий раз выбегал мне наперерез и останавливал машину.
– Ширванг, б…, всё! Отъездился! Снимай номера.
– Тебе надо – ты и снимай.
– Щас! Чем я тебе их отверну? Х…ем?
– Если он у тебя 10×12 – отвернёшь.
Но снять эти номера было физически невозможно: все болты давно проржавели. Он каждый раз минут пять мучился, после чего отпускал меня. Но мистика в том, что лет через четыреста после этого я свою «Победу» тому самому Селидренникову и продал. Он на ней ездил ещё лет четыреста. Однажды на какой-то заправке за мной встаёт джип. Из него выходит престарелый, но крепкий мужик.
– Шо, – говорит, – не узнаёшь? Селидренников я. У меня теперь автосервис. Если шо, заезжай.
Из бардачка Александра Ширвиндта
Автомашина ГАЗ-20 («Победа») представляла собой огромный ржавый сугроб в любое время года… Заводился мой сугроб зимой уникальным способом. Скатертный переулок имеет незначительный уклон в сторону Мерзляковского переулка. Задача состояла в том, чтобы столкнуть сугроб по наклону и завести его с ходу. Но сдвинуть его было невозможно даже буксиром, и если бы я жил в другом месте, то, конечно, не смог бы пользоваться этим транспортным средством в зимний период. Но я жил в доме 5а по Скатертному переулку, а в доме 4 (напротив) помещался в те годы Комитет по делам физкультуры и спорта. По каким делам он там помещался, для меня было загадкой, но около него всегда стояла кучка (или стайка, не знаю, как грамотнее) выдающихся советских спортсменов в ожидании высылки на очередные сборы. О допингах у нас в стране тогда ещё не знали, и чемпионы были грустными и вялыми. Рекордсмены любили меня и от безвыходности реагировали на мои шутки, которые я бросал им через переулок. Впрягались они в сугроб охотно и дружно, и у устья Скатертного переулка тот уже пыхтел, изображая из себя автомобиль. Тут, конечно, очень важно было, чтобы у подъезда стояли не Таль со Смысловым, а нечто более внушительное…
«Победа» прошла, наверное, 850 тысяч километров. Живого места на ней не оставалось. Но она продолжала верно служить. А когда она, извиняясь, отказала в езде и я понял, что пришло время её продавать, я призвал опытного друга-гаишника, который тогда руководил конторой по скручиванию километража со спидометров старых автомобилей. Он без анестезии скрутил с моей ржавой подруги почти весь километраж, и я нахально продал её как девственницу…
А.Ш.: Вываливаясь из ресторана ВТО (Всероссийского театрального общества) на улицу Горького (ныне Тверская), наша компания садилась в мою ржавую «Победу». Из «стакана» всегда выбегал какой-нибудь дежуривший постовой, который только и ждал, когда пьяная актёрская банда полезет в машину. Но мы нашли способ избегать наказания. Наш друг-скульптор лепил вождей. В его мастерскую в огромном подвале на Таганке страшно было заходить. Идёшь – кругом Ленин, Ленин, Дзержинский, Дзержинский, опять Ленин, Ленин… Он лепил их по заказам разных городов. И у него был бракованный бюст Хрущёва – с отбитым носом. Мои друзья после ресторана набивались на заднее сиденье, а на переднем, рядом с водителем, то есть со мной, стоял этот бюст. Машина трогалась с места, постовой, выбежав из будки, махал полосатой палкой, я резко тормозил около него, и бюст падал вперёд.
– Ты понимаешь, что ты наделал? – спрашивал я гаишника, водружая Хрущёва на место и показывая на отбитый нос. – Наш скульптор везёт заказ в Кремль!
Испуганный милиционер, не задавая никаких вопросов, отпускал нас.
Из бардачка Александра Ширвиндта
После актёрского застолья нужно было развозить коллег по местам временного или постоянного проживания. В середине 1960-х годов у богемы для этого развоза имелся один аппарат – моя усталая «Победа», как сейчас помню, с номерным знаком ЭВ 44–51. С бензином всегда была напряжёнка, и кончался он в самых неожиданных местах и ситуациях. Помню, морозной январской ночью моё транспортное средство, полное пьяных коллег, пересекало Арбатскую площадь (тогда она ещё была площадью, а не витиеватыми подземными переходами) и из-за отсутствия горючего заглохло прямо около нашего Пентагона. Положение безвыходное. И вдруг мы увидели, что около Генштаба стоит чёрная «Волга» с военными номерами и за рулём маячит солдатик. Наиболее узнаваемые в народе Козаков и Миронов, выхватив из багажника канистру и обрубок шланга, во главе со мной бросились к этой военной технике. Подбежав, мы с ужасом обнаружили, что рядом с водителем сидит генерал. Сунув генералу лицо Миронова, мы слёзно попросили его дать нам возможность отсосать пару литров бензина из его бака, дабы добраться до колонки. Андрюша, чтобы лучше быть понятым, стал во фронт и громко сказал: «Товарищ генерал, разрешите отсосать?» Генерал внимательно посмотрел на знакомое лицо и мрачно ответил: «Отсасывайте. Только осторожно. Бензин – этилированный». Для непосвящённых: на таком бензине ходила военная техника, это был чистейший яд. Если при отсасывании он неожиданно попадал в пищевод, то с актёрской карьерой можно было завязывать. Грамотно отсосав в свою канистру пару литров и не пригубив ни грамма, мы поблагодарили генерала и умчались в ночь.
А.Ш.: Иногда приходилось ездить и по делу. Об одной такой поездке – с Севой Ларионовым и Львом Лосевым – я однажды писал.
Из бардачка Александра Ширвиндта
Помню (действительно вспомнил), как в 1960-е годы мы (мы – это я и два моих ныне покойных друга-сослуживца по Театру имени Ленинского комсомола: Всеволод Ларионов и Лев Лосев) провели ночь с 31 декабря на 1 января. Костлявая рука голода гнала нас в половине первого ночи в город Наро-Фоминск, где в закрытом (в прямом и переносном смысле) бункере должен был начаться в два часа новогодний шабаш – предтеча нынешних корпоративов.
Снег шёл бесконечный, большими хлопьями, как в дорогом детском спектакле, и мы на моём ржавом транспортном средстве по кличке «Победа», или ГАЗ-20, пробивались по Киевскому шоссе к источнику благосостояния.
Ни ночного автомобильного движения, ни указателей в тот каменный век ещё не было, и ехать приходилось на ощупь с точным предупреждением, что Наро-Фоминск – это где-то километрах в восьмидесяти от столицы.
Через час езды мы стали сомневаться в верности выбранного нами пути в конкретном и философском смыслах. И вдруг метрах в двадцати пяти от обочины мелькнул огромный транспарант. Остановились, бросились, утопая в снегу по колено (а то и повыше – не знаю, как интеллигентно назвать это место), к указателю, дошкандыбали до подножия, а транспарант оказался на каких-то сваях, очень высоко и в темноте. Я мужественно доплыл обратно до шоссе, развернул транспортное средство фарами к транспаранту, и мы с умилением прочли: «Вперёд, к победе коммунизма!» Ура! Мы едем в Наро-Фоминск!
Н.Б.: Я вспомнила одну историю, связанную с прекрасным актёром Всеволодом Ларионовым, сыгравшим в фильме «Пятнадцатилетний капитан». У него были жена Галина, тоже актриса Театра имени Ленинского комсомола, и дочка Катя.
Как-то утром дочка одевается, мама смотрит на неё и говорит:
– Катя, ну как ты оделась? На тебе розовый лифчик и голубые трусики.
– Я иду в институт, потом вернусь домой, раздеваться нигде не буду, никто меня не увидит, – возражает та.
– А вдруг ты попадёшь под трамвай!
А.Ш.: Весёленькая история. Главное – тоже про транспорт.
Н.Б.: Если вспоминать «Победу», то надо сказать, что она была старой и всё время ломалась. Шуре приходилось её постоянно чинить. Когда родился Миша, мы год жили у моих родителей, и их замечательная домработница, родом с Волги, которая говорила, окая, однажды восхитилась:
– Вот ведь как хОрОшО! Шура и не гуляет-то, всё под машинОй лежит!
Из бардачка Александра Ширвиндта
Покупались в то время только подержанные машины. У «Победы» была фирменная болезнь: постоянно летела полуось – штырь в заднем мосту, за который цепляли колёса. Конец полуоси был слабым местом, обламывался. Когда это случалось, машину ставили на доску, то есть вместо колеса – доска, и на трех колёсах она ползла в сторону таксопарка, где её ремонтировали. Сейчас кругом станции техобслуживания. А тогда ремонтировали в таксопарках. Они находились под мостами, а рядом стояли стекляшки – чебуречные. Неважно, с какой поломкой приехал, – тариф одинаковый. Лампочку сменить – пол-литра и два чебурека, задний мост – пол-литра и два чебурека. Но лампочку легко вынести из таксопарка: положил в карман – и иди. А как полуось вынести? Объясняю: полуось вставлялась в штанину, и работник таксопарка, как Зямочка Гердт, шёл на несгибаемой ноге.