Александр Шевцов – Пойди туда, не знаю куда. Книга 4. Сват Наум (страница 4)

– Кажись, да… – в растерянности ответил он, чувствуя, что его лишают чего-то важного, привычного. Словно у него вся жизнь разваливалась.

– Федот! – снова крикнул стрелец с балахонами.

– А? – отозвался дурак и почувствовал, что ответил это как бы и не он, а то имя, которое прорастало в него. Подумал и добавил: Я!

Все присутствующие переглянулись и засмеялись с облегчением.

– Гляди ты, не полный дурак! – сказал писарь.

– Может, он не безнадежный? – покивал поп.

– Сейчас посмотрим, – откликнулся десятник и рявкнул на дурака начальственным голосом:

– Федот!

От его окрика что-то в дураке напугалось и хотело шмыгнуть к дверям, а что-то вдруг подалось вперед и ответило:

– Я! Чего?

– Подойди к столу, получи балахон!

– Ага, – ответило из дурака что-то, что ощущало себя Федотом, и пошло к стрельцу с балахонами.

Оно пошло, а тело осталось стоять, и дурак в обалдении замер, обернулся и уставился на свое тело, которое растерянно замерло на месте. В следующий миг он понял, что это дурак стоит, а он, который смотрит, это Федот, и ему странно, что тело его не слушается.

Ощущения эти длились лишь краткое мгновение. Затем раздвоение пропало, он понял, что стоит и моргает глазами, не в силах понять, что с ним происходит.

– Ну, чего стоим! – прикрикнул десятник еще раз.

И Федот пошел получать новую одежду. А получив, попытался натянуть ее на себя поверх тулупчика, но парень он был крупный, и этот балахон на него не налез. Пришлось подбирать ему самый большой. Подобрали, померили.

– Такого богатыря не грех и в стрельцы определить, – сказал писарь.

– Поглядим, – буркнул в ответ десятник.

– Так у вас скоро новый прибор подходит. Проверь его, как он из самопала палит.

– Проверю, – ответил десятник и махнул рукой Федоту. – Иди к своим.

Федот в задумчивости вышел из избы и забрался в сани на свое место, где закопался в сено и начал болеть. Странная вещь – имя, – ощущалась живущей в нем своей жизнью. Она словно всасывалась во все его жилки и косточки, шевелилась и заставляла о себе думать. Никогда не испытывал он таких ощущений и боялся их.

Словно что-то чужое теперь проникло внутрь него и жило в нем собственной жизнью, а с ним входила какая-то определенность. Получалось, что теперь можно было рассматривать самого себя. Но эта определенность выдавливала из него ту безмятежность дурацкой жизни, которой он был наполнен ранее, и это пугало…

Вышел из избы десятник, свистнул стрельцам. Те принесли четыре багра с крюками, вручили похоронщикам. Стрелец, который правил до этого с лошадью, спросил:

– Кто с санями-то управляться умеет?

– Ну, я умею, – ответил один из гулящих.

– Значит, тебе и управляться дальше. Сено для лошади в санях, – и отдал ему вожжи.

Подошло с пяток стрельцов с бердышами. Десятник приказал им:

– Отведете на постой в хутор. Покажете все. Объясните, чего делать. Сами в деревню не ходите.

– А еда? – крикнул кто-то из похоронных.

– Да, еду им выдайте там, в хуторе, – показал десятник на пару котомок, приготовленных на крыльце. Махнул рукой: «Отправляйте!» – и ушел в свою избу.

– Стройся, вы, уроды! – скомандовал бородатый стрелец и провел кованным подтоком бердыша черту перед собой. – Чтобы ноги на черте были! Живо!

Кладбище

Застава или, как ее называли стрельцы, сторóжа, видимо, раньше была брошенной деревней, которых на Руси в то время становилось все больше. Сторожевая изба, в которой размещался десятский, была крайней и выходила прямо на шуйскую дорогу. В будке постоянно сидел на страже стрелец с бердышом и пищалью и грел руки над небольшим костерком, который развел прямо перед будкой.

Против морового поветрия лишних костров не бывает!

Пятеро стрельцов, отправленных сопровождать похоронную ватагу на конях, тоже взяли ружья, тут же во дворе сторожевой избы зарядили их из пороховниц, висевших у них на поясах, порохом, забили пули и пыжи, запалили фитили и воткнули их в курки. Собирались, как на бой…

Похоронщикам выдали, кроме крюков, еще и пару ломов, наподобие пешней – рукоять деревянная, низ железный, – чтобы долбить мерзлую землю. Затем полосатое бревно подняли, и отряд выступил в поход. Дурацкая дружина радостно гоготала, похлопывая котомки с едой. Федот лежал на своем срединном месте, заложив руки за голову, глядел в небо и думал о том, что с ним происходит. Имя определенно меняло что-то в нем, и его слегка мутило…

Настроение у него было странное, так что даже гулящие старались его не задевать. Перед выездом один уродец попытался занять его место на сене, Федот молча взял его за грудки, поднял одной рукой, так что у того ноги задергались в воздухе, и поставил на землю. После этого перед ним расступались даже стрельцы…

Дорога шла через ближнюю деревеньку – пяток избенок на одном берегу ручья, и хуторок на другом. Но стрельцы туда не поехали, остановились вблизи деревни, и старший показал рукой:

– Вот деревня. Через нее люди в Суздаль едут. А в ней все примерли… Так и лежат, где пали. И похоронить некому. Мы в Суздаль не пускаем, заворачиваем. Люди с устатку идут в деревню отдыхать. И там полягут. Надо из всех домов мертвых вынести, погрузить на сани и свезти на кладбище…

– А где погост-то? – крикнул один из похоронщиков.

– На погост их нельзя. Кладбище для них рыть будете, – ответил стрелец.

– Чего?! – заголосили гулящие. – Такого договора не было, мерзлую землю рыть! Мертвых потаскаем, а землю пусть дураки ковыряют!

– Кладбище рыть будете! – рявкнул стрелец. – Вот у вас ломы. Лопаты нарубите. У кого топоры с собой?

Топоров точно была пара, но среди гулящих дураков не было, поэтому топоры неожиданно пропали, и только один Федот поднял руку:

– Велико ли кладбище-то рыть?

– Человек на двадцать… может, пару дюжин, – ответил стрелец.

– Я вырою, – кивнул Федот.

– Огонь-то есть чем развести? – спросил стрелец.

– Не-а… А зачем?

– Вот дурак! – засмеялись стрельцы вместе с гулящими. – Земля-то мерзлая!

– А… – ответил Федот, прибирая себе лом. – Я вырою!

– Не дури, – осадил его старший стрелец и протянул кресало. – На вот. Умеешь пользоваться-то?

Федот кивнул.

– Стало быть, смотрите, – повернулся стрелец к похоронщикам. – Через деревню ручей течет. По эту сторону речки, вон, видите, стоит хутором одна избенка. Там больных не было, оттуда люди еще осенью ушли, когда река не встала. Как только мор пошел, так и ушли, не дожидаясь. Вот там и будете ночевать. Кладбище будем рыть на этой стороне, вон на той опушке, – показал стрелец рукой. – Мы сейчас туда дорогу протопчем конями, не заблудитесь. Всё, езжайте, обживайтесь. Возить будете завтра. Ты пойдем с нами, мы тебе место покажем, – позвал он Федота.

Федот взял оба лома, заткнул топор за пояс и пошагал следом за конниками. Ватага его с гиканьем покатила к хуторку прямо по снегу, благо он был еще неглубоким.

Стрельцы какое-то время ехали прямо к деревне, но шаг их становился все тише. В околицу въезжать не стали, остановились, наблюдая. Деревня была пустая, и лишь посредине три одичалых свиньи с визгом дрались за что-то со стаей бродячих собак.

– Никак мертвяка делят… – сказал один из стрельцов и перекрестился. Остальные тоже перекрестились и поехали вокруг деревни вдоль околицы, выведенной старыми, серыми от времени жердями. Федот шагал по конскому следу, озираясь на деревню. Ему не было страшно, но гуляла внутри какая-то тоска…

На опушке стрельцы выбрали место под кладбище, спешились и начали помогать Федоту собирать дрова. Натаскали сухостоя, разложили по снегу кучей шага в четыре поперек и шесть вдоль. Старший стрелец покосился на Федота и покачал головой:

– Справишься ли?

Федот, пока стрельцы добывали топливо, выбрал себе крепкую не толстую сосновую сухостоину под лопаты и принялся пластать ее вдоль, надрубая и вгоняя клинья. Сухостоина как раз треснула и развалилась вдоль на две половины.

– Вишь, справлюсь! – улыбнулся он стрельцу.

Стрелец покачал головой, переглянулся со своими с улыбкой.

– Ну, поглядим. Большой труд, такую ямищу вырыть. Может, кого из этих в помощь прислать все же?

– Да какая от них помощь?! – отмахнулся Федот. – Пришибу только, – и принялся обтесывать плаху под лопату.

Деревянная лопата землю плохо роет, поэтому их делают неширокими и заостряющимися. Лучше из смолистого дерева, смолистое дольше стоит. Федот сразу обрубал по виду лопаты, решив, что тесать в размер обрубленную лопату будет легче, чем всю плаху.