Александр Шевцов – Пойди туда, не знаю куда. Книга 4. Сват Наум (страница 6)

Дошло до драки и по этому вопросу.

Разняли дерущихся и заспорили, уходит язва с Руси или еще нет. Один кричал, что уже с октября на спад пошла, и в Москве язвы нету, и в Суздале кончилась. А другой вдруг с пеной у рта стал на него нападать, крича:

– А я тебе скажу: из Шуи язва уже месяц как ушла!

– Я тебе говорю: в Суздале мор кончился! – орал на него первый.

– А ты откуль знаешь?! – кричал второй. – Вот я доподлинно знаю, из Шуи ушла, к нам в деревню человек вернулся из Шуи, сам видел! А ты откуль знаешь?

– Оттуль! Знаю и все! В Суздале язвы уж месяц как нет!

Видно, мнения эти были важны для спорящих, потому что обошлись не меньше, чем в пару выбитых зубов. Зубы, правду сказать, были гнилые и давно просились на вынос…

Федот взял тулупчик, прихватил заботливо свой топор, чтобы не украли, и полез на печь, нашел там какое-то тряпье, выложил себе постель возле дальней стены, укрылся, расслабился и почувствовал, что устал. Все же помахал лопатой, как никогда. Разморило его быстро, но перед тем как уснуть, он с удивлением услышал, что вся компашка пришла вдруг к согласию.

Согласны они были в том, что он дурак, раз вызвался копать, и в том, что завтра надо будет пограбить пустые избы в деревне. Да так, чтобы стрельцы не видели, впотай! Но затем возник вопрос, складывать ли все в общую кучу, или каждый забирает то, что нашел, а потому надо всех обыскивать, когда вернутся… И началась новая драка…

Дурак спал хорошо, никогда не просыпался сам, да и добудиться его было трудно. Он даже снов не видел никогда, просто ему нравилось спать. Но в эту ночь Федот почувствовал во сне какую-то тревогу, вышел из глубокого сна в дрему и поймал себя на том, что находится на границе этого здорового дурацкого сна, который был ему хорошо знаком.

Лежа в дреме, он словно глядел в пространство сна, которое тянуло его, и понимал, что, если сейчас сделает одно легкое движение, сон тут же втянет его в себя, и все будет как прежде. А утром его разбудит визгливый голос младшей невестки, на худой конец – прилетит сапог.

– И это такое счастье! – вдруг понял дурак, но Федот больше не хотел дурацкого счастья. Федоту было тесно и душно в той могиле, которой он теперь ощущал дурака. Поэтому он неведомо как отодвинулся от колышущегося киселя дурацкого сна.

И тут же тревога стала сильней. Он чуял, что к избе кто-то приближается, и скоро в нее войдет. Вот тявкнула собачка и замолчала… Ужас стал сковывать тело Федота, но он пересилил себя, нащупал место, где на трубе возле щели между камнями выбился налет сажи, и будто предчувствуя, что будут рассматривать лица, набрал сажи в ладонь и этой ладонью помазал лицо. Сам же нащупал свой топор и порадовался, что прихватил его на печь.

На крыльце раздались осторожные шаги. Федот понял, что обуты идущие не в валенки, в сапоги с каблуками. Скрипнула дверь, и в избу вошли двое в черных плащах. Передний щелкнул пальцами, и изба залилась легким голубым светом, так что стало видно, как спят вповалку, кто на лавках, а кто и прямо на полу, гулящие. Перед Федотом лежал на печи кто-то из них и громко храпел. Федот сжался позади него и подглядывал из-под опущенных век, на всякий случай дурацки раскрыв рот и пустив слюну, будто пьяный.

Парочка в темных плащах огляделась. Они сняли куколи, которые прикрывали их головы, и стало видно, что один из них мужчина, а другая женщина с прекрасными волосами. Но лица их были прикрыты черными личинами, от чего по телу Федота побежал холодный сивон.

– Э, да тут одни зародыши! – сказал мужчина, разглядывая спящих.

– И который из них наш? – спросила женщина.

– Задача… – ответил он и принялся рассматривать гулящих одного за другим, поворачивая их к себе лицом, чтобы разглядеть, – Слушай, все гнилые…

– Вот это не повезло! И как его узнать? – снова спросила она. – Сколько точно времени, как он вернулся?

– Только-только… – ответил мужчина, накладывая ладонь на лицо попытавшемуся проснуться дураку. Дурак, было собравшийся приоткрыть глаза, тут же закрыл их снова и захрапел.

– Это как давно?

– Да вчера или позавчера…

– Как мы его узнаем на таком сроке? Он же еще пробуждаться не начал! – воскликнула она.

– Не узнаем – заразится. Вот тогда можем не спасти.

– А он мог как-то выбирать себе зародыш? Признаки какие-то могут быть?

– Не думаю… В какой втянуло, в таком и оказался.

И мужчина поднялся на голбец и заглянул в лицо сначала соседу, потому Федоту. Федот пустил побольше слюны и начал прихрапывать. Но рука его сжала топор под тулупом еще сильнее.

Мужчина покрутил его лицо рукой в перчатке, похмыкал и спустился вниз.

– Ничего пока не разглядеть! И не похож ни один! На таком сроке даже нет уверенности, что зародыш приживется!

– Так что нам?

– Будем надеяться, что у него хватит силы пойти своим путем. Какое-то чутье он за это время должен был развить…

– А справится? Гниль исправить можно?

– Считается, что можно… Но я видел, как люди десятки лет бились, и даже пробудить не могли… Проще сразу уничтожить, чтобы в новое тело перенести.

– Ладно, – ответила женщина. – Тогда я немножко подсвечу ему дорожку…

Она достала из-под плаща крошечную круглую коробочку, приоткрыла крышку, взяла двумя пальцами щепотку белесого порошка и дунула на нее. Искрящаяся пыль облачком поднялась в воздух, рассеиваясь по всей избе. Гулящие, до которых доходила пыльца, начинали ворочаться и стонать.

Женщина подошла к печи, достала еще одну щепотку и дунула пыльцой на печь.

Сосед Федота тут же принялся чихать, а Федот на всякий случай застонал, хотя ничего и не почувствовал, будто на него эта пыльца не действовала.

Но что-то он все же почувствовал, по крайней мере, действие от нее точно было, потому что он не помнил, как ушли эти двое в темных плащах. Зато помнил, как оказался в чудесном сне, в котором увидел милое лицо, глаза, которые невозможно забыть… и точно знал, что этот сон повторяется не в первый раз!

И в этом сне он знал, что она где-то рядом, и надо только зацепиться за что-то, ухватиться и держаться, как бы трудно ни было, и не сбегать! Не сбегать! Какие бы испытания ни ждали впереди. И однажды судьба скрестит их дорожки!

На отшибе

Утром стрельцы подняли всю честную компанию и погнали в деревню убирать покойников. Старший стрелец спросил Федота:

– Вырыл ли сколь?

Федот поднял руку вверх на всю длину:

– Немного поглубже!

– Сейчас съезжу, посмотрю.

– Я там малость осыпал, надо бы почистить, – признался Федот. Хотел добавить, что сам себя зарыл, но постыдился своей глупости.

– Успеешь, они там полдня провозятся. Отдыхай пока.

И повернулся к ватаге:

– Эй, вы! Мертвых руками не трогайте, таскайте крюками. У двух крюков ратовища обрубите покороче, чтобы в избы входить. Да ходите по двое, а то одному не вытащить. Морды тряпицами замотайте, чтобы заразой не дышать. В избах ничего не трогайте.

При последних словах дурацкая ватага хитро переглянулась, так что стало ясно, что этот запрет они нарушат. Стрелец это, конечно, понял, но только махнул рукой: трогайте!

Ватага с гиканьем умчалась в деревню в предвкушении безнаказанных грабежей, пятеро стрельцов с зараженными пищалями поехали следом, чтобы приглядывать. А старший спросил Федота:

– Что, пойдем, что ли?

– Я бы хотел от этих съехать, – сказал Федот.

– А куда?

Федот показал на баньку в дальнем конце огорода поближе к ручью.

– Съезжай, конечно. Скучно не будет на отшибе? Без веселой гулянки?

– А я не один. Ко мне вон, собачка приблудилась, – показал Федот на белую собачку, достал припрятанный с вечера каравай и отломил ей кусок.

Стрелец улыбнулся, кивнул:

– Как назвал свою приблуду?

– А я не называл…

– Так живая тварь, без имени негоже!

– Я сейчас печку там затоплю и догоню, – сказал Федот, задумавшись. – Чтобы к ночи тепло было… А как можно назвать?

– Я бы Белкой назвал… Тебе решать. Догоняй, – сказал старший и уехал вслед за стрельцами. – Я тебя возле околицы подожду.

Федот дал Белке еще кусок хлеба и пошел к бане. Но почуял, что в бане его поджидает опасность, и если он войдет в нее, будет плохо. Он поглядел на Белку, но собачка не лаяла и даже не ворчала. Людей или зверей в баньке не было. Банька при этом была низенькая и покосившаяся, словно за ней давно уходу не было.

– Баенник! – вдруг пришло в голову Федоту, и он смутно вспомнил, что у них в бане тоже жил баенник, и про него говорили, что он, не доможирушко, он людей не любит и может насмерть уморить угаром, если его не уважить.