Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 66)

«Слушай внимательно и не отвечай сразу: у нас совершенно достаточно времени. Я предлагаю тебе за хорошую цену продать единственный товар, который ты имеешь, хотя, по совести говоря, этот товар немного стоит. Давай обменяемся фамилиями и сроками заключения. У меня неотложные дела, Теодор-Габриэль. Сейчас тысяча девятьсот тридцать шестой год — наступают времена, когда такие люди, как я, будут очень нужны там, на воле, а ведь ты ничего не теряешь… Разумеется, я говорю не о подарке. Как ты относишься, например, к десяти тысячам? Четыре или, скажем, три я бы сразу перевел от твоего имени семье, чтобы тебя вспоминали с благодарностью, а семь лежали бы в банке и обрастали процентами. Разве этого мало, чтобы купить в ваших местах хороший дом с виноградником? Кроме того, каждую неделю ты будешь получать передачу с едой и вином. И я тебе прощу все, что ты должен мне! Выпей стакан и подумай».

Я на всю жизнь слово в слово запомнил то, что он мне говорил, господин адвокат.

«Но это невозможно!» — вот все, что я нашелся ответить, потому что был оглушен вином и этими странными словами.

«Почему? — спросил он. — В нашем возлюбленном господом мире деньги могут сделать все. За тридцать сребреников Иуда продал Христа, он не отказался бы спасти его за тридцать один! От тебя требуется только согласие. Я уж сумею поладить с тюремщиками и людьми повыше, чтобы переменили карточки в делах и все остальное. В бутылке кое-что осталось, — выпей и подумай!»

Он лег и сразу заснул или сделал вид, что спит, а я всю ночь ходил по камере, смотрел через окошко на пустой тюремный двор, думал о том, что меня ждет на воле, обращался мыслями к господу и не находил покоя…

Воллард замолчал; в полумраке, царившем в комнате, тускло светились его маленькие глаза.

— Таким образом, — после долгой паузы проговорил доктор, — суть дела заключается в том, что вы добровольно, без всякого принуждения продали свое имя и, если можно так выразиться, свою личность. Не так ли?

— Но ведь это незаконная сделка, господин доктор. Я согласился стать Петером Шлегелем, отсидеть его срок, отдал ему свое имя — Теодор-Габриэль Воллард — вместе со свободой. Разве закон разрешает такие сделки? И потом, как я мог поступить иначе? Этот человек внушил мне, что на свободе я найду только нищету, безработицу или нечто похуже. Он спаивал меня и вдалбливал это в голову день за днем. А потом — десять тысяч! Столько денег, господин доктор! Я никогда раньше даже не мечтал о такой сумме. И два месяца голова у меня кружилась от вина; словом, в конце концов я согласился. Однажды тюремщик, приоткрыв «глазок» камеры, где теперь я был один, окликнул: «Собирайся на прогулку, Петер Шлегель!»

С тех пор все эти годы меня не называли другим именем.

— Но вы слышали, — спросил доктор, — как этот новый Воллард использовал свободу, которую вы ему уступили?

— Да. То есть, разумеется, не все. Первые годы я догадывался о том, что он жив, по передачам, — они приходили каждую неделю. А когда наци пошли в гору, нашу тюрьму сделали пересыльной. Старых арестантов оставалось всего несколько человек, все привозили и увозили новых. Они ожидали здесь, пока формировались составы. Боже мой, в камеры набивалось столько народу, что невозможно было дышать! Как-то в моей камере поселили семью одного сапожника: он, жена и семеро детей. Почему-то у него не отобрали шила и дратвы, так что он все время занимался своим делом — очень хорошо починил мне сапоги, потом отремонтировал обувь своей жене и ребятам. Работает с рассвета до поздней ночи и все повторяет сам себе: «Надолго ли хватит? Ведь на них прямо-таки горит. Что поделаешь? Разве дети могут усидеть на месте?»

Я думал, он не знает, что их везут в лагерь, откуда они не вернутся; но однажды ночью проснулся — слышу, старик молится: «Господи, покарай убийцу…»

Я спросил: «Кто этот убийца?»

Он ответил: «Теодор Воллард».

Я даже вскрикнул, когда он назвал мое настоящее имя.

«Тише, — сказал старик. — Не будите, пожалуйста, детей, им осталось недолго жить на свете».

Он принялся за работу, а я все еще слышал эти слова — «покарай убийцу», произнесенные так, что они дойдут до господа.

Кого же господь покарает — того, кто на воле живет под моим именем, или меня?

Через некоторое время мне удалось повидаться с духовником: он посещал верующих в тюрьме. Это старый монах бенедиктинец, человек, который объехал весь свет и даже обращал язычников в Африке. Он не стал бы говорить того, чего не знает.

Я рассказал ему свою историю, не называя имен, будто бы она касается одного заключенного, который раньше сидел в этой камере. Он спросил прежде всего: почему я думаю, будто то, что делает в миру тот, другой, не угодно господу? Что мы знаем о воле его? И разве не все совершается по его воле?

Но мне нужно было не это — я хотел знать, отвечу ли за то, что сделано другим… И он мне объяснил, что важно только исповедаться и причаститься святых тайн под настоящим именем, тогда нечего опасаться, что меня заставят отвечать за чужие грехи.

Видно, он догадался, что дело касается меня, и наконец прямо сказал: «Ты потеряешь деньги, обещанные тебе, и дом, который мог бы построить, если будешь болтать, но уж наверное не получишь взамен царствия небесною».

Все это так, но мне не стало лучше после разговора. Господи! Тысячи и тысячи шли через нашу тюрьму. Женщины с только что родившимися детьми, здоровые мужчины и старики. И это не день, не два, а годы. Иной раз казалось, будто кто-то решил пропустить через нашу тюрьму и отправить на смерть весь мир. И они называли много разных имен, но я слышал только одно. Оно повторялось множество раз.

Как-то мне приснилось, будто меня узнали, вся тюрьма бросилась на меня, душат, кричат: «Это и есть Воллард! Убейте его!» Я хочу сказать что-то, объяснить, но не могу. А они окружают меня, тысячи рук тянутся к горлу. Проснулся — душно; на полу, на нарах люди. Молодая женщина укачивает грудного ребенка: «Спи! Спи, маленький!»

Я спросил ее: «Скажите, я ничего не кричал во сне?»

Она сказала: «Нет, ничего. Вы спали спокойно, как мой мальчик. Спите, до света еще далеко».

Я боялся уснуть: мне казалось, что во сне я могу выдать себя — говорят, так бывает.

А люди шли и шли, господин доктор, не было конца этому. Слава богу, я получал каждую неделю посылку; когда выпьешь — легче. Однажды на прогулке я увидел господина Сезака. Это чех, учитель из соседней деревни, куда мы ходили в школу. Старый, почтенный человек. К счастью, он не узнал меня — ему было не до того. Он шел, низко наклонив голову, и видел только клочок тюремного двора. На другой день я сказал, что болен, и не вышел на прогулку, а потом подали состав и господина Сезака увезли…

Наконец пришел приказ: пересыльных не сажать в камеры к старым арестантам. Стало спокойнее, и можно было не бояться. Только раз ко мне втащили и бросили прямо на пол человека в рваной куртке, избитого так, что кровь текла отовсюду: из ушей, из ноздрей, изо рта. Я дал ему кружку воды. Кажется, ему стало легче, но я знал, что он не протянет и нескольких часов,

Старые люди говорят: когда исповедуешься перед умирающим, душа очищается. Я наклонился к соседу по камере и рассказал все, что было у меня на сердце. Я торопился: у него хрипело в груди, он мог умереть каждую секунду. Я даже не знал, понимает ли меня этот человек, у которого не было ни одной целой кости. Но он выслушал до конца. Я кончил говорить и подумал: слава богу, теперь мне простятся грехи. А он приподнялся на локтях и, задыхаясь, с кровавыми пузырями на губах, прохрипел: «Ты спрашиваешь, что бы я сделал с парнем, по милости которого преступник вышел на свободу? Я бы убил его! Я бы убил его за то, что он не человек, за то, что он продал свою совесть».

Он говорил еще многое, но я старался зажать ему рот, чтобы он замолчал. Он хрипел, выбивался из рук, но скоро затих. Утром его унесли в морг.

— И вы отсидели весь срок, — спросил доктор после секундной паузы, — все одиннадцать лет?

— Да, господин! В сорок втором и сорок третьем к нам в тюрьму приходили важные наци и предлагали пойти на фронт искупить свою вину. Мне нечего было искупать, и я остался.

Я отсидел свой срок до последнего дня, вышел на волю, получил часть денег, которые действительно были положены на мое имя, и, так как поезда не ходили, решил пешком добраться до своей редины. Я шел по старой дороге на Брно, не зная, кто у нас остался в живых и как меня встретят дома. Километрах в двадцати от Вальддорфа я догнал однорукого Кенинга, который когда-то работал у моего отца. Он здорово изменился, но я сразу узнал его и сказал:

«Здравствуй, Кенинг! Почему ты так странно смотришь? Я Теодор Воллард, и мне очень бы хотелось узнать, что делается там, у нас?»

Кенинг подошел почти вплотную, поднял руку, будто хотел ударить, хотя, видит бог, я не сделал ему ничего дурного, а только вежливо спросил, что делается там, у нас. Он не ударил меня, но плюнул прямо в лицо. Об этом не легко рассказывать, но вы ведь должны знать все. А потом быстрыми шагали пошел прочь, даже отбежал, как от прокаженного. Шагах в тридцати он обернулся и крикнул:

«Ты действительно Теодор Воллард, я узнал тебя по куртке и трусливым глазам! Только мы считали, что ты распухнешь от крови, а она не пошла тебе на пользу. Если ты надумал вернуться домой, мой совет: не делай этого. Никогда не думай появляться в наших местах, — это мой совет!»