Александр Шалимов – Тайна атолла Муаи (страница 56)
— Нет-нет, — зашептал Ивар. — Не двигайтесь. Может быть, он уйдет… И слышите, поднимается ветер, можно вскочить, попробовать взлететь. Спланируем в долину, там винтокрылы. Может, успеем.
— Ну что вы, — в голосе Инспектора прозвучала усмешка, — они прыгают на добрых пятьдесят метров. Все это бесполезно… Вам ничего не угрожает. А у меня с ним… свои расчеты. Отвернитесь и не смотрите туда, а я пойду… Счастья вам и Леа, — голос его дрогнул, — прощайте.
— Да нет же! — закричал Ивар, схватив Инспектора за руку. — Я не пущу вас! Стойте!
Золотисто-сиреневый зверь шевельнул массивной головой и, наморщив лоб, переводил взгляд с Инспектора на Ивара и обратно. Его янтарные глаза чуть сузились, а черный кончик хвоста начал двигаться быстрее.
— Перестаньте, — твердо сказал Инспектор. — Ну же, — он резко высвободил руку и встал. — Не смейте двигаться с места. Это приказ. Отвернитесь. — Он сделал шаг по направлению к зверю.
— Нет, — прошептал Ивар, — нет, не хочу…
С трудом преодолевая охватившую его слабость, Ивар поднялся на ставших вдруг ватными ногах и повернулся к чудовищу. Инспектор уже находился на полпути.
— Слушай, риндль, — закричал Ивар, задрав голову, — не трогай его. Пожалуйста. Он все понял. Не трогай! Прошу тебя.
Широкий черный нос шевельнулся, втягивая незнакомые запахи. Риндль сузил глаза и вдруг распахнул розовую пасть в продолжительном сладком зевке. Блеснули ряды острых ослепительно белых зубов, длинные усы отогнулись к круглым ушам. Закрыв пасть, риндль посмотрел вниз на стоящего перед ним Инспектора. Ивару показалось, что во взгляде круглых желтых глаз не было злобы, скорее недоумение, а может быть, скука.
Вдруг черный нос снова дрогнул, сморщился, янтарные глаза опять сузились и риндль громко чихнул.
Инспектор, который успел заслониться локтем, едва удержался на ногах. Риндль мельком глянул на него, попятился, брезгливо отряхнул передние лапы и, резко повернувшись, исчез за деревьями.
Ивар опомнился первый. Перевел дыхание, шагнул к Инспектору, шепнул:
— Ну вот, он тоже понял… Скорей возвращаемся. Бежим!
Инспектор не ответил. Опустив голову, молча последовал за Иваром.
Когда они взлетели, пушистый рыжий шарик выкатился из кустарника на мысу, распрямился, присев на коротких задних лапках, и, подняв к небу длинное темное рыльце, долго глядел им вслед. Потом похлопал себя передними лапками по животу, подобрал пушистый хвост и исчез в кустах.
На базу Заповедника Инспектор и Ивар возвратились затемно. Леа ждала их на веранде. Обнимая Ивара, шепнула:
— Я очень тревожилась. Радировал Дон. Он видел на севере свежие следы риндля…
— Да, я знаю, — сказал Ивар. — Мы там были; я читал его записи. Кажется, риндли, не совсем то, что мы думали, дорогая… Пожалуй, мы их больше не увидим.
Леа взглянула на него, улыбнулась:
— Еще один шаг к контакту, правда? Они должны поверить… Должны… И знаешь, птицы сегодня вернулись… А он?.. — Леа бросила быстрый взгляд на Инспектора.
— Он… — Ивар, улыбаясь, молча глядел на нее.
Леа поняла, тихонько рассмеялась:
— Значит, сегодня он будет спать спокойно.
— Да, и завтра покинет Аосту навсегда…
Экзамен на звание человека
«…Потерпев неудачу на государственном экзамене, я возвращался в родное село».
Эти слова не из повести о современном студенте. Они были написаны китайским новеллистом больше тринадцати веков назад. Не станем утверждать, что это — первое упоминание об экзаменах в мировой литературе. Важно, что вот уже второе тысячелетие человечество постепенно свыкается с мыслью, что получить право на что-либо можно лишь выдержав испытание, сдав экзамен (ведь само это слово на языке древних римлян и означает «испытание»). В самом деле, мы держим экзамены на аттестат зрелости и чтобы получить рабочую специальность, оканчивая ПТУ. Экзамены сопровождают всю жизнь студента института или техникума. Экзамен нужно сдать, чтобы водить автомобиль или парусную яхту, чтобы с аквалангом погрузиться в увлекательный мир «шестого континента» или подняться в воздух на дельтаплане…
Однако среди этих экзаменов нет — на первый взгляд — самого главного: на право называться Человеком. Профессии можно менять. В конце концов не обязательно водить машину или нырять с аквалангом. Но Человеком обязан быть каждый. Экзамен на Человека нас заставляет держать — зачастую непроизвольно — вся наша жизнь. И потому именно этот экзамен всегда был, есть и будет в центре внимания литературы. Ценность художественного произведения не в последнюю очередь определяется тем, насколько писатель побуждает нас сознавать серьезность, значительность этого экзамена.
Именно его сдавал герой тысячелетия назад написанной тростниковым пером на папирусе древнеегипетской повести «Злоключения Синухета»; именно эту задачу — остаться Человеком даже в нечеловеческих условиях — решал на своем необитаемом острове Робинзон Крузо.
И герои пяти произведений ленинградского писателя-фантаста Александра Шалимова, объединенных этой книгой, также — каждый по-своему — сдают экзамен на звание Человека.
Бессмертие издревле было человеческой мечтой. Бессмертием наделяли люди придуманных ими богов, и оно, бессмертие это, было едва ли не главным признаком божественности. Древние греки говорили не: «Всемогущие боги», а: «Бессмертные боги». Искали бессмертия и сами люди — вспомним хотя бы легендарного героя древнешумерского эпоса Гильгамеша. А вполне реальный испанский конкистадор Хуан Понсе де Леон отправился искать остров Бимини, где бьет из-под земли источник, дарующий вечную молодость… Эликсир бессмертия тщетно пытались добыть средневековые алхимики…
Бессмертия нет, оно невозможно. Но окажись оно достигнутым — и стало бы тормозом на пути человеческого развития. Смена поколений обеспечила выживание наиболее приспособленных, без этого невозможен был бы естественный отбор, а следовательно, и эволюционный процесс, в результате которого появился на нашей планете Человек Разумный.
Эта мысль давно волнует литературу. Достаточно вспомнить струльдбругов — бессмертных людей, описанных Джонатаном Свифтом в одном из путешествий Лемюэля Гулливера. Стоят в этом же ряду и пьеса Карела Чапека «Средство Макропулоса», и многие другие фантастические произведения.
Вообще, тема эта — наряду с Машиной Времени, роботами, космическими полетами и контактами с иными цивилизациями — одна из самых распространенных в фантастике. И неудивительно, что едва ли не всякому писателю-фантасту хочется в свой черед попробовать силы на этой проблеме.
С выводами, к которым пришел Александр Шалимов, трудно не согласиться.
«Бессмертие означает прекращение развития. Всякого развития, Од, —
говорит один из героев в финале «Цены бессмертия». —
Став бессмертными, эны остановились, застыли. В бессмертии — смерть живого начала. Жизнь — развитие, творчество… А за века бессмертия эны не создали ничего нового. Лишь цеплялись за свое существование, старались продлить его, сделать абсолютным. И, добиваясь абсолютного бессмертия, рвали последние связи с жизнью. Величайшая из закономерностей природы оказалась нарушенной…»
Да, бессмертие — это тупик; это остановка прогресса; больше того, это неизбежный социальный регресс, приводящий даже самое развитое общество к диктатуре фашистского толка. Именно такой силой и выступает в повести Шалимова правящая верхушка — Круг Жизни и Смерти. Бессмертие неизбежно приводит к самосохранению — любой ценой. А значит, и ценой жизни. Но только чужой.
И вот Круг Жизни и Смерти приговаривает планету Мауна, нашу Землю, обрекает ее на гибель во имя продолжения собственного существования.
Но против этого восстают ассистент Од, философ Шу, дочь Главного астронома Эны, юная девушка Ия. Жертвуя жизнью ради спасения чужой цивилизации, даже в самом существовании которой они не уверены, герои эти обретают подлинное бессмертие — взамен унылого вечного существования обитателей Эны. Их подвиг прекрасен тем более, что не могут они рассчитывать даже на благодарную память сородичей или тех, кого спасают от гибели: их жертва останется безвестной. Лишь в голосе собственной совести черпают они силы, лишь в страстной убежденности в собственной правоте.
Эти строки Валерия Брюсова вполне приложимы к героям «Цены бессмертия», которые доказали жизнью и смертью своей право на высокое звание Человека.
А вот выдержал ли свой экзамен профессор Гомби, герой «Тайны атолла Муаи»? На этот вопрос ответить однозначно гораздо труднее.
Ровно сто лет назад, в 1886 году, Жюль Верн устами Робура-Завоевателя произнес слова, на век вперед определившие одну из ключевых идей научно-фантастической литературы:
«…успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов… Явись я сегодня, я пришел бы слишком рано, и мне не удалось бы примирить противоречивые и своекорыстные интересы людей».
Под этими словами мог бы подписаться и Хранитель тайны Тихоокеанского кратера профессор Гомби.
Эта тайна — возможность высвободить гигантскую энергию земных недр, которая
«еще страшнее той дьявольской силы, что скрыта в смертоносных цилиндрах водородных бомб».
В сегодняшнем, раздираемом классовыми и политическими противоречиями, мире появление такой силы неизбежно означало бы, что она будет взята на вооружение теми, кто меньше всего печется о благе человечества. И вот Гомби, исполненный ответственности за возможное использование своего открытия, решает умолчать о нем.