Александр Шаевич – Мастерская (страница 3)

зеркалом, разглядывая своё отражение с тем особым ощущением, которое всегда

приходило к ней в начале сложного дела — смесь азарта и тревоги, узнавания того, что она

уже глубже внутри истории, чем планировала быть на этом этапе.

Глава 2

Первый сеанс начался без предисловий. Орлов поставил единственный стул посреди

освобождённого пространства, под прямым потоком серого света из окна, и указал на него

коротким жестом.

— Сядьте так, как вам удобно. Я скорректирую сам.

Марина села, чувствуя странную незащищённость — не от обнажённости (Орлов попросил

её остаться в простом тёмном платье, которое нашлось среди вариантов в гримёрной), а от

самого процесса оценивающего разглядывания, под которым она оказалась.Он подошёл ближе, чем требовалось для простой коррекции позы. Его пальцы коснулись

её подбородка, разворачивая лицо на несколько градусов к свету — прикосновение

профессиональное, выверенное, но задержавшееся на долю секунды дольше

необходимого.

— Свет должен падать вот так, — сказал он, отступая на шаг, чтобы оценить эффект. —

Видите тень под скулой? Это то, что я ищу.

— Вы всегда так подробно объясняете модели, что делаете?

— Не всегда. — Он взял уголь, придвинул мольберт ближе. — Но мне интересно, как вы

реагируете на объяснения. Это часть исследования.

Следующий час прошёл в тишине, прерываемой только скрипом угля по бумаге и редкими

короткими репликами Орлова — «поверните голову», «опустите взгляд», «не двигайтесь так

быстро, я не успеваю». Марина чувствовала, как тело привыкает к неподвижности, как

мысли начинают блуждать там, куда она обычно не позволяла им заходить — потому что

неподвижность тела освобождает разум для того, что обычно прячется за деятельностью.

— Расскажите о себе, — сказал Орлов, не отрывая взгляда от холста.

— Что вы хотите знать?

— То, что вы готовы сказать незнакомцу, который вас рисует. Обычно это говорит больше,

чем то, что люди рассказывают друзьям.

— Я работаю с людьми, — сказала Марина, осторожно подбирая слова на границе правды

и легенды. — Консультирую по сложным вопросам, которые требуют дискретности.

— Загадочно.

— Профессионально.

Он усмехнулся, не отрываясь от работы.

— Мне нравится загадочность. Большинство моих моделей открываются слишком быстро

— рассказывают всю свою жизнь за один сеанс, словно холст — это исповедальня. Вы

держитесь иначе.

— Это плохо для вашей работы?

— Это идеально для моей работы. — Он отступил от мольберта, разглядывая результат с

прищуром. — Я не рисую людей, которые рассказывают всё. Я рисую людей, в которых

остаётся вопрос.

Он подошёл ближе, на этот раз без предлога коррекции позы, и остановился на

расстоянии, которое заставило Марину почувствовать тепло его присутствия как

физическую данность.

— У вас интересный взгляд, — сказал он тихо. — Вы смотрите так, будто оцениваете меня в

той же степени, в какой я оцениваю вас.

— Может быть, так и есть.— Это меня устраивает. — Он не отступил, и пауза между ними затянулась дольше, чем

требовала простая профессиональная дистанция. Марина чувствовала, как что-то в

воздухе студии меняется — не угрожающе, но определённо, как изменение давления перед

грозой. — Алиса смотрела так же. В начале.

Имя, произнесённое внезапно, прозвучало как испытание — и Марина поняла, что должна

ответить осторожно, не выдавая интереса, который был у неё на самом деле.

— Та девушка с портрета в коридоре?

— Да. — Что-то изменилось в его лице — лёгкая тень, быстро спрятанная за

профессиональной маской. — Она была талантливой. Сложной. Хорошей моделью, пока

не перестала ею быть.

— Перестала?

— Люди меняются, когда узнают слишком много о процессе, — сказал Орлов,

отворачиваясь к мольберту, и в этой фразе, произнесённой как философское наблюдение,

Марина уловила что-то более конкретное, что-то похожее на предупреждение,

замаскированное под абстракцию. — Перестают быть просто объектом наблюдения и

начинают задавать вопросы. Это разрушает чистоту работы.

— А что происходит, когда модель начинает задавать вопросы?

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде была смесь оценки и чего-то ещё —

возможно, удовольствия от того, что разговор пошёл туда, куда он, кажется, сам направлял

его.