Александр Шаевич – Корни на песке (страница 3)

Пожилая женщина рядом с ним бормотала что-то себе под нос на идише. Молодой парень в джинсах громко разговаривал по телефону на русском, но с израильскими словечками: "Слушай, бефемет, надо встретиться у кафе на Кикар а-Медина…" Дети играли в футбол, перескакивая с языка на язык посреди предложения: "Пас сюда! Регель левел! Давай быстрее!"

Языковая какофония. Вавилонская башня наоборот – не Бог смешал языки, а люди сами принесли их сюда, в эту жаркую землю, и теперь пытались построить что-то общее из хаоса слов.

Автобус ехал медленно, петляя по хайфским улицам. Андрей смотрел в окно и вспоминал Москву. Не холодную, не серую – тёплую московскую осень, когда листья в Сокольниках желтели постепенно, не торопясь, а воздух пах дымом из труб и свежим хлебом из булочной на углу.

Вспоминал свой кабинет в НИИ – большие окна на юг, стеллажи с техническими журналами, чертёжную доску у стены. На столе стояла фотография жены и детей, а рядом лежала визитка: "А.С. Розенберг, заведующий отделом". Подчинённые заходили к нему с докладами, спрашивали совета, называли Андрей Семёнович. Он был кем-то. Его мнение что-то значило.

Теперь он сидел в израильском автобусе и не понимал, о чём говорят пассажиры. Не мог прочитать название остановки. Не мог спросить дорогу. Сорокалетний ребёнок в чужой стране.

"Может быть, мама была права?" – подумал он. – "Может быть, не стоило ехать?"

Но потом вспомнил Машенькино лицо в слезах, когда она пришла из московской школы. Вспомнил, как одноклассники дразнили её "жидовкой", как учительница делала вид, что не слышит. Вспомнил очереди за хлебом, пустые полки в магазинах, разговоры соседей о том, что во всём виноваты евреи.

Нет, выбора не было. Здесь, по крайней мере, его дочь могла ходить в школу, не опуская глаз. Здесь она могла гордиться тем, что она еврейка, а не стыдиться этого.

Но цена… Цена оказалась выше, чем он думал.

Квартира в Кирьят Элиэзер встретила его знакомым хаосом. Двухкомнатная, тесная, с тонкими стенами, сквозь которые слышались голоса соседей на трёх языках. Мириам сидела на кухне с красными от слёз глазами и резала овощи для салата. Движения её были резкие, злые – лук страдал за все их несчастья.

– Ну как? – спросила она, не поднимая глаз.

– Как всегда, – Андрей повесил куртку на крючок. – Нужно идти на переквалификацию.

– Переквалификацию! – Мириам швырнула нож на разделочную доску. – Ты инженер с двадцатилетним стажем! У тебя кандидатская степень!

– Здесь это никого не волнует.

– А что нас волнует? – В голосе жены звучала усталость, которая накопилась за месяцы бесплодных попыток устроиться. – Денег нет, работы нет, языка не знаем. Дети в школе мучаются…

– Как мучаются? – Андрей насторожился. – Что случилось?

Мириам вздохнула.

– Витя сегодня подрался. Сказал, что одноклассники смеются над его ивритом. А Маша… – она помолчала. – Маша заявила, что больше не хочет говорить дома по-русски. Сказала, что это язык неудачников.

Андрей почувствовал, как что-то сжимается в груди. Дети. Они приспосабливались быстрее всех, но какой ценой? Отказ от родного языка – это не адаптация, это ампутация части души.

– Где они сейчас?

– Витя делает уроки. Маша с друзьями во дворе.

Андрей прошёл в детскую. Витя, четырнадцатилетний подросток, сидел над учебником иврита, и на его лице было выражение человека, решающего неразрешимую задачу.

– Привет, сын.

– Шалом, аба, – ответил Витя, не поднимая головы.

"Аба" – папа на иврите. Ещё недавно он был "папой", потом стал "пап", а теперь уже "аба". Язык менялся быстрее, чем времена года.

– Как дела в школе?

– Нормально.

– Мама сказала, что ты дрался.

Витя поднял глаза – в них была злость, но не детская, а какая-то взрослая, уставшая.

– Они смеются над тем, как я говорю. Говорят, что я "русак". Что мне делать – молчать?

Андрей сел рядом с сыном на кровать.

– Знаешь, в Москве я руководил отделом из пятнадцати человек. Все меня уважали. А здесь я каждый день хожу по конторам и чувствую себя идиотом. Не понимаю, что мне говорят. Не могу объяснить, чего хочу.

– Тогда зачем мы приехали? – спросил Витя.

Вопрос прямой, детский и потому особенно болезненный.

– Чтобы у вас было будущее.

– Какое будущее? Я не знаю языка, у меня нет друзей, в школе я отстаю по всем предметам, кроме математики.

– Выучишь язык. Найдёшь друзей.

– А ты? Ты тоже выучишь язык и найдёшь работу?

Андрей помолчал. Честный ответ был слишком горьким для четырнадцатилетних ушей.

– Постараюсь.

Вечером к ужину собралась вся семья. Мать, Софья, молчала, ковыряя вилкой салат. Мириам подавала котлеты с кислым лицом. Дети ели, переговариваясь между собой на иврите.

– Говорите по-русски, – попросил Андрей.

– Зачем? – Маша, двенадцатилетняя девочка с серьёзными глазами, посмотрела на него с вызовом. – Мы живём в Израиле. Здесь говорят на иврите.

– Но дома можно говорить по-русски.

– Дом – это где? – неожиданно спросила Маша. – Здесь или там, где мы раньше жили?

Вопрос повис в воздухе, как дым от сигареты. Все замолчали.

– Здесь наш дом, – сказал наконец Андрей.

– Тогда почему бабушка каждый день плачет, глядя на фотографии из Москвы? Почему мама говорит, что раньше было лучше? Почему ты сидишь на кухне по ночам и вздыхаешь?

Из уст ребёнка истина звучала особенно жестоко.

– Мы привыкаем, – сказал Андрей. – Нам нужно время.

– А мне не нужно время, – заявила Маша. – Я уже привыкла. Это моя страна. Мои друзья здесь. Мой язык здесь. А ваша страна там, где вас больше нет.

– Маша! – одёрнула её Мириам.

– Что "Маша"? Я говорю правду. Вы всё время жалеете о том, что бросили. А я рада, что мы здесь. Мне здесь хорошо.

– Тебе хорошо, а нам плохо, – вмешался Витя. – И что, мы должны страдать, чтобы тебе было хорошо?

– А почему я должна страдать, чтобы вам было хорошо там? – парировала Маша.

Андрей посмотрел на своих детей – они спорили о доме, о родине, о принадлежности. Спорили на двух языках, не замечая, что перескакивают с одного на другой. И понял: семья раскалывается не по национальному признаку, а по возрастному. Дети уже здесь, взрослые ещё там, между ними пропасть, которая с каждым днём становится шире.

Ночью Андрей не мог уснуть. Вышел на балкон покурить. Хайфа ночью была другой – не такой жаркой и агрессивной, как днём. Огни домов рассыпались по склонам Кармеля, как звёзды, упавшие на землю. Где-то внизу, в районе порта, гудели корабли. Где-то наверху, в Кабабире или Кирьят Элиэзер, играла арабская музыка.

Город жил своей жизнью – многоязычной, многонациональной, сложной. Евреи, арабы, друзы, бахайцы, христиане. Старожилы и новоприбывшие. Местные и репатрианты. Все как-то уживались в этом вертикальном пространстве между морем и горой.

А он? Где его место в этом мозаичном мире?

Внизу, во дворе, группа подростков играла в футбол при свете фонарей. Кричали на иврите, смеялись. Среди них был и Витя – Андрей узнал его голос. Сын уже находил своё место, медленно, болезненно, но находил.

– Папа?

Андрей обернулся. На пороге балкона стояла Маша в пижаме.

– Не спишь?

– Не могу уснуть. – Она подошла к перилам. – Ты сердишься на меня?

– За что?