Александр Шаевич – Доверие (страница 1)

Александр Шаевич

Доверие

Глава 1. Детройт

Уэлч позвонил в понедельник утром, когда я писал материал про новый светофор на перекрёстке Мэйн и Седьмой.

— Харди. Есть кое-что по детройтскому делу. Форрест дал показания на прошлой неделе — там всплыло имя. Не буду по телефону. Можешь приехать в Кливленд?

— Когда?

— Завтра.

Я закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Ривертон жил обычным утром — пекарня на углу, машины, хозяин аптеки переворачивал табличку. Всё как всегда.

— Буду, — сказал я.

Эд поднял голову когда я положил трубку.

— Кливленд?

— Да.

— Уэлч?

— Да.

Он посмотрел на меня секунду. Потом вернулся к своему экрану.

— Езжай.

Уэлч принял меня в той же переговорной на третьем этаже. Серый бетон, окно с видом на Эри. Озеро было таким же как в прошлый раз — большим, холодным, равнодушным.

Он положил на стол одну страницу. Распечатка, несколько строк.

— Из показаний Форреста, — сказал он. — Читай.

Я прочитал. Потом ещё раз.

— Фрэнк Риган, — сказал я.

— Да.

Я отложил страницу. Посмотрел в окно на озеро.

Фрэнк Риган. Двадцать восемь лет в полиции Детройта, последние десять — старший детектив отдела по расследованию организованной преступности. Человек который учил меня работать. Который говорил: факты, Харди, только факты, всё остальное — шум. Который сидел напротив меня в баре после тяжёлых дел и молчал именно столько сколько нужно. Который пришёл на похороны Коннора и стоял у гроба с таким лицом что я тогда подумал — он любил Джима как сына.

Как я любил.

— Харди, — сказал Уэлч.

— Слышу.

— Это не доказательство. Это показания одного человека. Форрест говорит что слышал имя Ригана в контексте детройтского дела — от Салли, три года назад. Не прямо, косвенно. Этого недостаточно для обвинения.

— Но достаточно чтобы смотреть.

— Да, — сказал Уэлч. — Достаточно чтобы смотреть.

Я встал. Взял распечатку, потом подумал и положил обратно.

— Харди. — Уэлч смотрел на меня. — Ты понимаешь что я тебе это показал не для того чтобы ты поехал в Детройт?

— Понимаю, — сказал я.

— И всё равно поедешь.

Это не было вопросом.

Я выехал из Кливленда в половине третьего. До Детройта — два с половиной часа по I-90, потом на север. Прямая дорога, плоские поля, редкие города вдоль шоссе. Октябрь уже заканчивался — деревья стояли голые, небо низкое, серое.

Я думал о Фрэнке Ригане.

Первый раз я его увидел в девяносто девятом — молодой детектив, первый год в отделе, ничего не понимает. Риган подошёл, посмотрел на меня без особого выражения и сказал: пойдём, покажу как здесь работают. Мы проработали вместе восемь лет. Потом я перешёл в другой отдел — но связь осталась. Звонки, встречи, иногда просто кофе. Он был из тех людей которые не исчезают из жизни.

Когда погиб Коннор — Риган был первым кто позвонил.

— Джим был хорошим человеком, — сказал он тогда. — Лучшим.

— Да, — сказал я.

— Держись, Харди.

Я держался. Полгода — держался. Потом уехал в Ривертон.

Риган звонил иногда — редко, но звонил. Спрашивал как я. Я говорил — нормально. Он говорил — хорошо. Мы оба знали что это не совсем правда, но не копали глубже. Так бывает с людьми которые понимают друг друга без лишних слов.

Последний раз говорили месяца три назад. Он рассказывал про внука — маленький, только начал ходить. Смеялся.

Я помнил этот смех.

Я ехал и смотрел на дорогу и старался не думать о том что написано в распечатке которую оставил на столе у Уэлча. Получалось плохо.

Детройт появился на горизонте в сумерках — сначала огни, потом силуэты, потом шоссе сузилось и город начался по-настоящему. Я въехал с севера, через Хайленд-парк — старый маршрут, двадцать лет по нему ездил.

Город был другим и тем же одновременно. Несколько кварталов снесли, несколько — отстроили заново, блестящие фасады рядом с заколоченными окнами. Детройт всегда так жил — умирал в одном месте и возрождался в другом, и никогда до конца ни то ни другое.

Я знал здесь каждую улицу.

Остановился у светофора на Вудворд-авеню. Рядом — бар где мы с Коннором отмечали закрытие первого большого дела. Ему было тридцать два, мне тридцать пять. Он заказал виски и сказал: Харди, мы хорошая команда. Я согласился. Мы были хорошей командой.

Светофор сменился на зелёный.

Я поехал дальше.

Гостиница была на Джефферсон-авеню — небольшая, без лишнего, из тех где не спрашивают лишнего. Я снял номер, поднялся, поставил сумку. Сел у окна.

За окном Детройт жил своим вечером. Огни на реке — Виндзор на той стороне, Канада. В детстве казалось странным что другая страна так близко. Потом привык.

Я достал телефон и нашёл номер Ригана.

Смотрел на него долго.

Потом убрал телефон и лёг на кровать.

Завтра.

Сегодня — просто лежать и смотреть в потолок детройтской гостиницы. Слушать город который когда-то был моим.

Джим Коннор был из тех людей которые не умеют делать что-то вполсилы.

Я познакомился с ним в две тысячи третьем — он пришёл в отдел молодым, громким, с той особой уверенностью которая бывает у людей не знающих ещё что их ждёт. Я тогда подумал: долго не продержится. Ошибся.

Через полгода он стал лучшим детективом в отделе. Не потому что умнее других — хотя был умным. А потому что не умел останавливаться. Дело могло быть глухим, холодным, без единой зацепки — Джим всё равно шёл. Говорил: где-то есть ниточка. Просто мы её ещё не нашли.

Обычно находил.

Мы с ним не сразу стали напарниками — сначала просто работали рядом, пересекались. Потом однажды застряли вдвоём на ночном дежурстве, дело было скучное и долгое, и к утру выяснилось что мы оба читаем одних авторов, болеем за разные команды и одинаково думаем о том как должна работать полиция. Это сближает быстрее чем годы знакомства.

Джим был женат — Сара, двое детей, дом в Дирборне с газоном который он ненавидел косить. Я иногда приходил к ним на барбекю — сидел на веранде, смотрел как он возится с газонокосилкой и ругается вполголоса чтобы дети не слышали. Потом садился рядом, открывал пиво и говорил: красивый газон, Джим. Он смотрел на меня с таким выражением что Сара начинала смеяться.