Александр Сергеенко – Путевка в Первый круг (страница 2)

Мужчина протянул ему через столешницу листок белой плотной бумаги с большой синей печатью и размашистой подписью.

– Виктор Петрович, – его голос был ровным, но без особого дружелюбия. – партия, как вы знаете, очень заботится о своих писателях. Ваше здоровье, ваша творческая форма и, самое главное, настрой – это наш общий капитал. Всякий человек, особенно такой заслуженный писатель, как вы, нуждается в отдыхе. Поэтому на очередном заседании было принято решение выписать вам путёвку на санаторный отдых. Вы что-нибудь слышали про санаторий «Стеклянный бор»? Это здесь, недалеко, в ближнем Подмосковье.

Название санатория засияло в густом пространстве кабинета звоном маленького хрустального колокольчика. Конечно, Гранин не раз слышал про «Стеклянный». Официальное название – “Стеклогорский санаторий Союза Писателей СССР”. Располагался он действительно совсем недалеко от Москвы. Путевка туда считалась наградой, высшей мерой партийного признания писательских талантов. Местом, куда отправляли отдохнуть, поправить здоровье и «найти новые силы» тех, чья благонадежность и приверженность идеям не вызывала никаких сомнений.

Когда Волков протягивал Гранину этот холодный, неестественно гладкий листок путевки, его пальцы, длинные и бледные, на мгновение задержались в воздухе и Виктору Петровичу почудилось, будто они отбрасывают на столешницу не тень, а лёгкое багровое сияние. Улыбка Волкова была кривой и односторонней, в его блеклых глазах плескалась бездонная скука чего-то вечного, в тысячный раз наблюдающего, как люди продают свои души за обещания тепла и признания.

Бумага оказалась неожиданно холодной. Он ощутил тяжесть, которая никак не соответствовала ожиданиям от обычного листа бумаги.

– Я ценю это, Александр Николаевич, – его собственный голос показался ему неприятным, елейным и даже слегка заискивающим.

– Силы эти, Виктор Петрович, особенно важны накануне больших вызовов. У нас к вам есть серьёзное, я бы сказал, стратегическое поручение. К грядущему двадцатилетнему юбилею нашей кузницы металлов. Книга о трудовом подвиге. О металлургах. – Он посмотрел прямо на Гранина, и в его взгляде не было ничего, кроме спокойной, не терпящей возражений ясности. – Нужен масштаб. Нужна эпическая мощь. Та, на которую способен только крупный, состоявшийся писатель с твердым характером и убеждениями. Человек, понимающий ответственность слова перед народом и партией. Волков молчал, внимательно рассматривая Гранина. Его взгляд скользнул чуть за спину, по длинным книжным шкафам, будто выискивая на корешках стоящих там книг нужные аргументы. Не торопясь, он извлек папиросу из пепельницы, легким касанием пальца стряхнул пепел и сделал глубокую затяжку. Сизый дым на мгновение окутал стол, лампу и обоих писателей, выявляя в полумраке кабинета затейливые световые линии и изящные дымные завихрения. Дым, который он вдыхал с наслаждением, казалось, не выходил обратно из его легких, а оставался внутри, и от этого его кожа приобрела серый оттенок.

Гранин понимал, что речь идёт об очередном «партийном заказе». Грядет юбилей ударной стройки и нужно в выдержанных тонах осветить трудовой подвиг народа, превозмогающего невзгоды на пути к социализму. Тем не менее его сердце коварно пропустило очередной удар, окатив голову писателя болезненной пеленой. Как обычно бывало в таких ситуациях, в голосе Волкова он услышал не предложение, а приказ.

Для писателя такие работы были частью пожизненной индульгенции на любые радости жизни, в некотором роде договор с совестью или обмен идей на теплую осязаемую реальность. Впрочем, этот договор был уже давно подписан и расторжению в одностороннем порядке уже не подлежал.

– Александр Николаевич, я… я не уверен, что моя скромная кисть достаточна для такого масштабного полотна, – выдохнул он, ощупывая взглядом дубовую стену за спиной Волкова. Гранин по-прежнему питал робкую надежду.

– Ваша «кисть», как вы выразились, Виктор Петрович, как раз то, что нужно, – отрезал Волков, и в его голосе впервые прозвучала холодная сталь. – Вы – мастер формы. Ваш слог… отточен. А что до выдержанного содержания – вам предоставят все материалы. Пришлют готовые стенограммы бесед с работниками, начальниками цехов, ударниками. Подскажут, какие характеры важно подчеркнуть и раскрасить. Воспринимайте поездку в «Стеклянный бор» как первый этап нашей большой работы. Там вы сможете… настроиться на нужный лад, если пожелаете. Отрешиться от всей суеты, от бытовых проблем, которые вам могут помешать. Вообще, вам стоило бы отнестись к этой поездке с долей присущей вам… ответственности. Санаторий, как вы, наверное, знаете, не вполне обычный, можно сказать – уникальный.

Волков, не моргая, смотрел на кончик догорающей папиросы, которую он держал в руке. В следующий момент пепел с нее упал на зеленое сукно стола.

– Мне известна ваша непростая семейная ситуация, – продолжил пару секунд спустя Волков. – Мы все понимаем. Вот как раз и оправитесь, наберетесь сил.

От брака с Ириной у Гранина осталась не боль, а скорее горькая и утраченная привычка к определенному порядку вещей с легким послевкусием вины. С детьми у них не вышло, хотя он всегда хотел, чтобы у них родилась дочь. Они развелись тихо, без скандалов, исчерпав весь запас нежности, как однажды докуривают пачку дорогих, но невкусных папирос.

Ирина, женщина с мягким характером и большими ожиданиями, в конце концов устала жить с человеком, который по вечерам все больше молча сидел в кресле, глядя в стену, будто читая там видимый только ему, бесконечно длинный и скучный текст. Гранин ничего не мог поделать, последние годы он чувствовал себя все хуже, иногда не понимая, что болит сильнее – тело или душа. От бывшей жены Виктору Петровичу на память осталась только серебряная закладка и книга, которую он так и не дочитал, а еще привычка мысленно сверять каждую свою фразу с ее возможной, всегда безошибочно точной, репликой. Она никогда не лезла за словом в карман. Вот уже полтора года Гранин жил один в однокомнатной квартире в Лаврушинском переулке.

Волков приподнялся в кресле, давая понять, что разговор окончен. Своими плечами он перекрыл мягкий свет от светильника позади и его тень в клубах табачного дыма легла на Гранина ажурными красноватыми пятнами.

– Вы будто не очень-то довольны, Виктор Петрович. Поверьте мне, не всякому литератору у нас выпадает такой уникальный шанс. Используйте же его. И для своего оздоровления, и для выполнения важной партийной задачи. Путёвка действует с двадцатых чисел июля. Помните, что доверие вам оказано величайшее.

Когда он произносил: «Не всем даётся такой шанс», в его голосе змеиной ноткой пробивалась угроза, намекающая, что от «шанса» нельзя отказаться – ибо тот, кто однажды вкусил его даров, уже не имеет права останавливаться.

Гранин вышел из кабинета, сжимая в пальцах холодную бумагу. Он понимал: путёвка в «Стеклянный бор» не была наградой. Ему снова предстояло подписать и выполнить очередной договор с собственной совестью, скрепив его окончательным пониманием, что он давно стал тем, кем его всегда хотели видеть – не писателем, а литературным инженером, возводящим монументы из чужих мыслей. Столяром, сбивающим гробы для собственной души.

Глава 3. Пробуждение.

Гранин дремал, поминутно подпрыгивая на кочках вслед за упругими движениями автобуса. Сон вползал в его сознание вязкой, тяжелой массой – как пласт сырой глины, пахнущей прелыми листьями. Ему виделся пологий спуск к воде в глухом сосновом бору, где осенняя, коричневатая речная вода, густо усыпанная хвоей, теряла последние признаки жизни. Мнимый покой. Крошечный песчаный пятачок, изъеденный обнажёнными корнями прибрежных сосен. Здесь, наполовину уйдя в песок, ржавел велосипедный обод – единственное свидетельство давнего присутствия человека. Хмурое, низкое небо, с которого редкие холодные капли падали на гладкую поверхность воды. И там, в глубине, под этой неподвижной плёнкой, угадывалось нечто. Тёмное. Безмолвное. Затаившееся.

Очередной резкий боковой крен автобуса вырвал его в реальность с неприятной грубостью. Он вздрогнул – сердце на мгновение ёкнуло с той самой, знакомой, предательской задержкой, что не раз заставляла его тайком подсчитывать пульс, опуская пальцы на шею под отложным воротником сорочки.

Гранин оглянулся назад: успел заметить, как поперёк убегающей вдаль пыльной ленты дороги снова лежала упавшая сосна. Он потряс головой – от неожиданного рывка в глазах заплясали серебристые мушки.

Виктор Петрович ощутил пульсирующий жар, иголками поднимающийся по спине, охватывающий шею тугим ободом, обжигающий мочки ушей кипятком и сдавливающий затылок тисками. Ему показалось, что он почувствовал удар в левый висок, затем – острое жжение и что-то липкое, тёплое, опустившееся на глаза. Спустя миг он потерял сознание.

Он видел Волхов летом тридцать первого. Воздух был вязким от зноя и запаха смолы. Оба высокие, уже сформировавшиеся юноши – только что сдали экзамены в Ленинградский литинститут и вернулись домой на последние вольные недели. Они бросили велосипеды на берегу и, присев на корточки у самой воды, швыряли в реку плоские камешки, заставляя их долго скакать по поверхности и оставлять за собой расходящиеся круги.