Александр Сегень – За мной, читатель! Роман о Михаиле Булгакове (страница 6)
– Будем ждать вас с победой, дорогой вы наш! – играла ямочками на щечках Оленька Андровская, полунемка-полуфранцуженка, всегда жизнерадостная. В этом году она сыграла в «Днях Турбиных» Елену, имела бешеный успех и теперь не без оснований рассчитывала на Наташу – единственную женскую роль в «Батуме». Ей тоже совали из окружающей толпы блокнотики и листочки, и она охотно их подписывала.
Не меньше оснований имелось получить роль Наташи и у Клавы Еланской. Ей, как и Андровской, уже сорок, но обе выглядят на ять. Еланская тоже играла Елену, но десять лет назад, как раз в том роковом году, когда «Дни Турбиных» попали под нож проклятого Главреперткома. Сколько раз сия бандитская организация резала и шпарила пьесы Булгакова, за что он дал ей прозвище «Главкипятком».
– Михаил Афанасьевич, – красивым благородным голосом говорила теперь Клавдия Николаевна, – знайте, что мы вас очень любим и всегда были на вашей стороне.
– Родные мои! – ликовал Булгаков, чуть не плача.
– Эх, жаль, я не могу с вами поехать! Поднабраться, так сказать, штришков к портрету, – сокрушался Хмелев. В самой первой постановке «Турбиных» он играл заглавную роль Алексея, на ней поднялся, роли посыпались на него отовсюду, и вот теперь, в свои тридцать семь, он – гляньте-ка! – народный артист СССР. Многие ли в таком нежном возрасте получили высшее актерское звание? И, конечно же, роль молодого Сталина в «Батуме» у Николая Павловича, можно считать, в кармане.
– Ничего, Палыч, ты и так справишься, – утешил его Сахновский.
А вот кого будет играть Сашка Комиссаров, пока неясно. В «Турбиных» он искрометно играл Николку, три года назад забавно сыграл у Григория Александрова в «Цирке» дурашливого конструктора-любителя Скамейкина, перехватив эту роль у Утесова, и теперь его воспринимают исключительно комиком. А комических ролей в «Батуме» нет, и он в шутку клянчит себе роль Николая Второго, мол, она в пьесе Булгакова карикатурная.
– Не сыпь горох, Санечка, – ободрил его Михаил Афанасьевич. – Я напишу Немировичу, чтобы тебе царя дали. – И он, засунув указательный палец за щеку, хлопнул им, изображая вылетающую из бутылки пробку, потому что вот уже и третью шампаньезу лишили девственности, и вновь устремился праздничный напиток по бокалам.
Но прозвучал неотвратимый глас судьбы, всегда не дающей людям насладиться мимолетной прелестью момента:
– Отъезжающие – по вагонам! Провожающие – отойдите от поезда!
И паровоз заревел, как верблюд, коему предстоит подниматься и тащить громадные тюки чрез пустыню, деловитый пар пробежал по перрону, и отъезжающие засуетились, ринулись по вагонам, а провожающие замахали руками им вослед, и лишь театральная бригада не спешила, попивая шампанское и весело чирикая на прощанье с артистами и Сахновским.
– Михал Фанасич, а сам ты кого наметился играть? – спросил Комиссаров.
– Известно кого, полицеймейстера, – не раздумывая, ответил автор и смешно до невозможности набычился, а Елена Сергеевна рассмеялась:
– Да он у тебя там только и делает, что вздыхает. Что ни ремарка: «Полицеймейстер вздыхает».
– Как раз про меня, я всю жизнь только и делаю, что вздыхаю, – вздохнул Булгаков.
– По вагонам, по вагонам! – сердито прохрипел глас судьбы, и тут уж театральная бригада вняла ему, поставила осиротевшие бокалы на поднос и двинулась к вагону. Елена Сергеевна от души расцеловала сына, будто виделась с ним в последний раз. Сахновский сунул еще по бутылке в карманы Булгакову и Лесли:
– Советское шампанское нужно пить в обязательном порядке, коли оно появилось.
И вот уж они иностранными буржуями разместились в вагоне международного класса, в одном купе – муж с женой, в соседнем – режиссер с театроведом. Жара стояла неимоверная, и мужчины быстро переоделись в легкие санаторные пижамы, а женщина – в блестящий шелковый халат. Не прошло и пятнадцати минут, как все сошлись в купе у мужа и жены.
– Я назначаюсь бригадиром, и сие купе объявляется бригадирским. Здесь будут решаться все насущные проблемы, начиная с шампанского, – возгласил с важным видом писатель.
– А также пирожков, – добавила новоиспеченная бригадирша, выкладывая на столик кулек с румяными и аппетитными спутниками любого русского человека.
– Доброго дня, билетики, пожалуйста, – всунулась в купе округлая физиономия проводника. Проворно проверив документы, он ласково спросил: – Что угодно подать?
– Бокалы извольте, – ответил Булгаков. – Икры, семги, осетрины. Но учтите, только первой свежести и никакой более. С нами едет гражданин Шотландии, потомок великих шотландских полководцев. – Он указал на Лесли. – Нет ли у вас блюд национальной шотландской кухни?
– Каких изволите? – проводник покосился на гражданина Шотландии недоверчиво, ибо только что лицезрел паспорт, свидетельствовавший, что Лесли Платон Владимирович отчетливо является гражданином СССР.
– Хаггис принесите, – надменно продолжал заказывать бригадир.
– Шутите? – укоризненно покачал головой проводник. – Знать бы еще, что это такое.
– Да это типа нашей няни из бараньего сычуга, только поговенистее, – сказал бригадир, на что режиссер с театроведом покатились со смеху, а бригадирша гневно воскликнула:
– Миша!
Но тотчас и сама засмеялась. Не от шутки, которая была так себе, а просто от распиравшего чувства счастья, от радости грядущего.
– Икра имеется такая и такая, – сурово сказал проводник. – Какую изволите?
– И такую, и такую, – ответил Виленкин. – Жрать охота, товарищи.
– Закуски принесу, а горячее только в вагоне-ресторане. Да и закуски оттуда, за доставку с наценкой. Берем?
– Приемлем и нимало вопреки глаголем, – возгласил бригадир голосом митрополита, коего провозгласили патриархом. – Счет пока не закрывайте, мы до вечера кутить затеяли.
Проводник исчез, а в купе разгоралось веселье.
– И где это вы шотландскую няню ели? – спросил Виленкин.
– В американском посольстве, оф кос, – ответил Булгаков. – Вообще-то вкусно, но с виду говным-говно и малость пованивает навозцем.
– Нисколечко! Не свистите, парниша, – возразила Елена Сергеевна.
– Люсенька, как говорят донские казаки, не любо – не слушай, а врать не мешай, – обнял ее Михаил Афанасьевич и ласково поцеловал в нежную щечку.
Виленкин и Лесли невольно залюбовались сидящей напротив них парочкой, уж больно она светилась счастьем начинающейся новой жизни, Миша и Люся словно только что познакомились и влюбились друг в друга.
Проводник принес пока только бокалы и убежал.
– Ну что же, пригласим снова пана Шампаньскего, – предложил Булгаков. – Непременно выведу где-нибудь такого персонажа. Пан Шампаньский, напыщенный такой, весь пузырится. Ясновельможный Станислав Шампаньский…
И шипучее чудо вновь вышло на сцену во всем своем кипении пузырьков. Чокнулись.
– Едем, братцы! – радовался бригадир.
– Туда, туда, где цветут апельсины! – воскликнул театровед и опрокинул в себя полный бокал. – А что вы так на меня смотрите? Гете, между прочим. Из «Фауста».
Булгаков рассмеялся.
– А что смешного?
– И кто там куда едет, где цветут апельсины? Фауст?
– Он, скорее всего. Вообще-то это мой отец всегда так восклицал, поднимая бокал, – потупился Виталий Яковлевич, смешной тощий парень, еще и тридцати нет, но статьями затмил уже многих-премногих.
– Это не из «Фауста», – казнил его бригадир. – Это стихи «Миньона». И там цветут цитроны, а золотые апельсины светятся. Но стихи прекрасные, и пусть будет из откуда угодно.
– Михаил Афанасьевич у нас специалист по Гете, – погладила его жена. – В подлиннике читал.
– Талантливый человек талантлив во всем! – подливая всем еще шампанского, восхитился Лесли. – Но вы только гляньте, товарищи, жить-то и впрямь становится лучше и веселее. Еще не так давно бутылка шампанского была как заезжая иностранная гостья, а теперь их на дорожку по карманам распихивают. И ведь отменное шампанское советское!
– Ну, уж не лучше французского-то, – возразил Виленкин.
– Не лучше, но и не хуже, – сказал Булгаков, смакуя напиток. – А появилось оно потому, что наладили резервуарный метод и поставили производство на конвейер. В газетах читал. В прошлом году его еще днем с огнем, а нынче на любом вокзале – будьте любезны. Причем по личному указанию главного героя моей пьесы.
– Михаил Афанасьевич лично присутствовал, – захихикала Люся, подначивая мужа на очередной экспромт о том, как он встречается со Сталиным. На самом деле он ни разу не встречался, но любил придумывать и в ролях разыгрывать таковые встречи с вождем.
– Разумеется, – кивнул Булгаков. – Дело было как раз после всесоюзного совещания стахановцев. Раскрутили мы с ним одну бутылку «Вдовы Клико», прикончили вторую, хватились третьей, а уже нету. Он и говорит: «Подать сюда Микояна!» – Голосом Сталина Михаил Афанасьевич говорил безукоризненно. – Прибегает Микоян, весь трясется, как заливное.
В сию минуту в купе вновь появился проводник. С подносом. На подносе плошка черной и мисочка красной икры, тарелка семги и:
– Осетринка в виде заливного, если не возражаете, – вышла на столик тарелка с заливной осетриной, желе много и трясется, будто это Микоян.
– Во-во, – ткнул в заливное Булгаков. Проводник удалился, а он продолжил экспромт: – Говорит: «Микоян-обезьян ты эдакий! Почему у нас до сих пор не налажено производство своего советского шампанского? Стаканов бесчисленно наделали, вот и стакановское движение даже. А куда оно движется, если не к шампанскому? Я тебя спрашиваю!» – «Обязательно!» – трясется Микоян, а Сталин продолжает: «У нас сейчас все инженеры, трудящиеся, писатели всякие зарабатывают много денег. У каждого по десять стаканов, а наливать в них нечего. Вот и друг мой любезный, Миша, Михаил Афанасьевич Булгаков, жалуется. Стаканы хоть Европой ешь, а все пустые. Правильно я говорю, товарищ Булгаков?» – «Правильно, товарищ Сталин». – «Ты, Микоян, слушай внимательно. Захотят наши трудящиеся шампанского, а где его взять? Шахтеру в шахте вынь да положь во время смены бокальчик. У него горло пересохло. Летчик приземлился и орет: шампанского мне, шампанского! А негде взять. Шампанское, Микоян, признак зажиточности и благополучия. И без него мы коммунизм не построим. Я спрашиваю трудящихся: чего не хватает? И все, как один, отвечают мне: все есть, нет только шампанского, товарищ Сталин, без него не жизнь, а Средневековье. Так скажи мне, Микоян, долго будет наш народ страдать без шампанского?»