Александр Сегень – Циньен (страница 7)

— Кененг ши.

* * *

В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.

Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки, в крошечной гостиничке у однорукого Лао Бао, будут есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.

Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума оттого, что его нет рядом. И заплачет горестно.

* * *

На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами.

— Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? — говорил Самсонов.

— Ты-то всего лишь третье утро тут встречаешь, это я уже второй месяц живу.

— И ни разу не подрался с косоглазыми чертями?

— Тебя ждал.

— Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой... Они ведь государя императора расстреляли!

— Нет, государя — мадьяры, — возразил Григорьев.

— Ну по Кремлю в семнадцатом из орудий лупили.

— Там тоже мадьяры и чехи.

— Да какая разница! Главное, что китаёзы в рядах у красных воевали. Скажешь, нет?

— Воевали. А за нас — не воевали.

— Ну так а я о чем говорю!

Они шли дальше, разглядывая бушующее море товаров и примеряясь, кому бы сподручнее начистить рыло.

* * *

Женское общежитие стало роддомом, из которого ребенка вскоре перевели в более удобные помещения. Второй день лингвистического съезда новорожденной Коммунистической партии Китая проходил в богатом доме Ли Ханьцзюня на улице Ванчжилу.

Супруга Ли Дачжао, изрядно накормив голубей, слетающихся к ее угощению, казалось, со всего Китая, сбросила остатки корма с тарелки на асфальт, вошла в дом, прошла через внутренний дворик и заглянула в гостиную.

Не сказать, что зал второго дня заседаний был намного больше. Комната восемнадцати метров, посередине — большой четырехугольный обеденный стол, а вокруг него — стулья и табуретки. Но внутреннее убранство гостиной отличалось куда большей роскошью и изысканностью, нежели простенький общий зал в женском общежитии. На столе красовался изящный чайный сервиз, возвышалась дорогая стеклянная цветочная ваза, рядом целое озеро меди, обрамленное берегами, украшенными деревцами, среди которых блуждал олень — пепельница. В углу поставили маленький столик, за которым сидели Чжан, Чжоу и Мао.

Мао вел протокол. В отличие от остальных, он сегодня неожиданно явился в длинном традиционном халате и был похож на даосского монаха.

За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда — Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Гунбо, Лю, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский.

Ван почувствовала, как в зале растет напряжение, разгораются споры. Делегаты вскакивали, махали руками.

— Вы что, действительно верите в возможность захвата власти? — шумел ее муж.

— А почему бы и нет? — воскликнул Лю, и Ван с неприязнью подумала о нем: «Молокосос! Еще смеешь перечить моему мужу! Книжный Червь».

— Юношеский максимализм! — возразил девятнадцатилетнему пекинскому делегату Дэн Эньмин.

«Правильно», — подумала Ван.

— Впереди великие сражения! — с пафосом объявил Цзиньмэй. И вдруг сильный кашель стал его колотить.

* * *

И первое сражение было не за горами. Покуда второй день съезда бурлил дебатами, по той же Торговой площади шли Го Леан, Мин Ли и Мяо Ронг. Покупали на вечер еду и выпивку.

— Сами там решают судьбы Китая, а нас отправили за выпивкой и закуской, — проворчал Конфуций.

— Да ладно тебе! Хорошо, что дом Ли Ханьцзюня не надо охранять, — возразил Го.

— Смешно, что полиция, которой мы боялись, теперь нас же и охраняет, — улыбнулся Тигренок.

Го заметил Самсонова и Григорьева:

— Противно, что мы боремся за коммунизм, а здесь, в Шанхае, находят прибежище недобитые белогвардейцы.

— Вот нам и надо их добить! — сжал кулаки Мин. — С чего-то ведь следует начинать борьбу за дело коммунизма!

— А что Конфуций говорил о поверженных врагах? — ехидно спросил Ронг.

— Они еще не до конца повержены, — возразил ярый конфуцианец. — Кстати, вон два русских офицера. Один из них был пьяный на пароходе, когда мы плыли в Шанхай. Все на нас пялился злобно.

— Давайте их лучше обойдем стороной, — предложил Мяо Ронг, предчувствуя, что эта встреча добром не кончится.

— Ты что, Тигренок, струсил? — усмехнулся Го Леан.

— А ты предлагаешь подойти и спросить у них, кушали ли они сегодня?

Самсонов и Григорьев неуклонно двигались им навстречу.

— Вон, глянь, какие рожи! — сказал Самсонов. — Постой, постой... Вон того я на пароходе видел. А еще раньше как раз в бою под Читой. Бог мне судья, но это он. За большевичков кровь проливал, стервяка!

И оба подпоручика с неприязнью воззрились на идущих им навстречу Го, Мина и Ронга. Встали у них на пути.

— Здравствуйте, уважаемые! Куда путь держим? — грозно спросил Григорьев. А Самсонов дал ускорение:

— По мордасам не желаете ли получить?

Китайцы не понимали по-русски, и Го поспешил поставить иммигрантов об этом в известность.

— Что он сказал? — спросил Самсонов.

— Говорят, не понимают по-русски, — перевел Григорьев, поверхностно успевший нахвататься расхожих китайских слов и выражений.

— По зубарикам не хотите огрести? — снова поинтересовался Самсонов, говоря столь милым голосом, будто спрашивал, не хотят ли молодые китайцы принять приглашение за его счет в ресторан. И тотчас без промедления ударил Мина в лицо.

Мин опрокинулся навзничь. Ронг, растопырив руки, встал перед Самсоновым и Григорьевым, как ненавистная им пятиконечная звезда, и воззвал по-французски:

— Постойте! Вероятно, тут какая-то ошибка!

Однако его чистейшее парижское произношение не помогло.

— Ты тоже хочешь? Будьте любезны! — И Самсонов нанес ему удар в лицо.

Однако Ронг ловко увернулся и сам ударил Самсонова в ухо. Тем временем Григорьев точным ударом сбил с ног Го Леана. Мин, вскочив, ударил Самсонова в живот, но тотчас получил удар со стороны Григорьева и снова упал.

Людей на Торговой площади было много, но никто не вмешивался, расступались, с любопытством взирали на то, как разворачивается драка. После подавления боксерского восстания за двадцать лет англичане сумели заново привить уважение к иностранцам, которые, что бы ни делали, всегда правы. Ненависть к некитайцам набухала внутри, но боялась даже нос высунуть наружу.

Самсонов, Григорьев, Ронг, Мин и Го продолжали обмениваться ударами. Мин в третий раз был сбит с ног.

— Вставай, я тебя еще не до конца угостил! — стал поднимать его Самсонов, чтобы еще раз врезать, но тут Ронг ударил его в другое ухо, и Самсонов взвыл.

Григорьев пытался сбить Ронга ударом, Тигренок снова увернулся, проявляя ловкость, пытался достать ударом Григорьева, но Григорьев — умелый драчун. Они встали друг против друга в позе боксеров.

— За что вы на нас напали? — спросил Ронг.

— А, так ты по-французски лопочешь? Ну, так regarde toi[3]! — И Григорьев сделал выпад.

Трое молодых китайцев не выдержали и бросились из толпы на помощь своим сверстникам и соотечественникам. Тут же обнаружилось еще двое русских офицеров, которые приняли сторону своих, драка стала расширяться.