Александр Сегень – Циньен (страница 48)

* * *

Однажды в конце двадцатых судьба снова свела Ронга с писателем Толстым. Мяулин стал переводчиком на китайский его романа «Гиперболоид инженера Гарина» и приехал к Алексею Николаевичу в его роскошную квартиру в Спиридоньевском переулке.

— Что же вы один? Без своей очаровательной супруги? — спросил тот с ходу, радуясь встрече с парижским китайцем.

— Ее душа улетела в парижское небо, а прах покоится в Донском монастыре. Но я не хотел бы ничего рассказывать. Разве, когда вы вернулись из Фонтенбло, вы не слышали, что случилось в соседнем доме?

— О, дорогой мой, мы ведь тогда сразу же и уехали из Парижа. Сначала в Берлин, потом в Москву.

Толстой потчевал гостя богатейшим обедом, редкими яствами, но Ронг привык мало питаться и от всего лишь чуть-чуть пробовал, дабы не обидеть радушного хозяина.

— То-то вы такой поджарый, не то что я! — хохотал Толстой. — Но у нас и фамилия соответствующая.

— Однако Лев Толстой не оправдывал свою фамилию, — отвечал гость.

— Я гляжу, вы совсем без акцента шпарите на русском, как на родном. И литературный псевдоним себе взяли вполне русский. Мяулин. Почему такой?

— Мяо Ли — так звали мою жену.

— Ну конечно же, Алеша, как ты мог запамятовать! — пристыдила мужа Наталья Васильевна.

Толстые оба заметно изменились. На них легла печать обеспеченности и довольства, особенно на нем. Ронгу нечего было бояться, и в разгар беседы он без обиняков заметил:

— Революция в России уже не та юная девушка, что была пять-шесть лет назад. Вожди становятся полнотелыми. Вот и вы располнели. Не боитесь, что придет старость?

— Боюсь, голубчик, очень боюсь! — замахал руками Толстой. — А посему начинаю совершенно новый роман. Про Петра Первого. Этот царь до конца жизни оставался молодым.

— Да он и не старым умер, — повел бровью Мяулин.

— При нем старая, кондовая святая Русь прекратила свое существование, — продолжал писатель. — А вместо нее Петр привел к нам юную и полную сил красавицу Россию. Надел на нее императорский венец. Вместе с нею он плотничал, работал в кузнице, строил корабли и новые города. Ей подарил величественный Петербург. Он окружил себя такими же молодыми сподвижниками. Петр — настоящий революционер в русской истории. Вы были в Ленинграде?

— Был. Там такой хороший, упругий и смелый ветер. Ветер революций, — отвечал Ронг. — Я даже подумал, что самое подходящее название для него не Петербург, а Ветербург.

— Ого, как вы хорошо чувствуете слово! Вам безоглядно можно доверить перевод моих книг.

* * *

После смерти Сунь Ятсена новым вождем Гоминьдана стал генерал Цзян Цзеши, более известный в России под неправильным чтением его фамилии и имени как Чан Кайши, внесший раскол и принявшийся вычищать из Гоминьдана коммунистов. В апреле 1927 года он устроил в Шанхае резню, во время которой погибли три сотни видных коммунистов. В их числе оказался один из главных создателей компартии Китая — мудрый Ли Дачжао.

Вдова Сунь Ятсена прокляла Чан Кайши. Однако он добился женитьбы на ее сестре Сун Мэйлин и даже согласился ради этого брака принять христианство. Удивительное дело, но Сунь Ятсен и вся его семья были христианами! Хитрый Чан Кайши выпросил себе три года на изучение Христовой философии и по прошествии срока принял крещение в методистской церкви.

Со времени шанхайской резни между Гоминьданом и Гунчаньданом началась ожесточенная война. В 1930 году гоминьдановцы взяли в плен и убили жену Мао Цзэдуна — Зорюшку. Узнав об этом, Мяо Ронг отправил старшему другу письмо, в котором написал: «Теперь они встретятся в небесах, как два воздушных шарика, улетевшие от нас. Твоя Зорюшка. И моя Ли».

И следом за полетевшим в Китай письмом к поэту Ронг наконец отправился вместе с Чжаном Готао на родину. Чжан Готао возглавил четвертый корпус Красной армии Китая, а Ронг служил при нем в штабе. Во время затиший они много беседовали, в том числе и о христианстве. Чжан Готао очень хотел понять, что притягивало Сунь Ятсена, а теперь и Мяо Ронга в этом учении.

Война между Гоминьданом и Гунчаньданом затянулась. В 1935 году войска Чжан Готао соединились с войсками центральной армейской группы Мао Цзэдуна.

— Как я рад тебя видеть в рядах сражающихся бойцов! — обнимал Ронга обветренный и обожженный, закаленный в сражениях поэт.

Чжан Готао стал претендовать на лидерство, и между ним и Мао произошел разрыв. Мяо Ронг, больше симпатизируя поэту, перешел на его сторону и дальше сражался бок о бок с Мао Цзэдуном. Их роднило то, что оба потеряли своих любимых жен. Правда, Мао уже нашел себе утешение в другом браке, а Ронг по-прежнему хранил верность своей Ли.

— Прости меня, Тигренок, но мне кажется, глупо хранить всю жизнь верность той, кого уже давно нет в живых, — однажды сказал ему Мао.

— Прости меня, друг, но я же не напоминаю тебе о том, как ты бешено любил свою Зорюшку, — ледяным голосом ответил Ронг.

— Договаривай смелее, коли уж начал, — сурово продолжил разговор Мао. — Ты хочешь сказать, что я при живой жене...

— Зачем ты просишь меня договаривать и сам договариваешь? — перебил его Ронг. — Да, я это и хотел сказать. При живой Зорюшке женился на другой.

Это была правда. За два года до расправы гоминьдановцев над Зорюшкой Мао оставил ее в Чанше с детьми и отправился воевать. В горах Цзингана ему встретилась прекрасная восемнадцатилетняя Хэ Цзычжэнь. Мао был тогда стройный, длинноволосый, в глазах то молнии, то лирическая грусть. И девушка влюбилась в него, а он в нее. И они поженились, хотя Цзычжэнь знала, что у него есть жена и трое сыновей.

— Не осуждай меня, Тигренок, — вздохнул Мао. — К тому времени Зорюшка стала занудной, чрезмерно партийной, излишне строгой. Утратила женское очарование. А Цзычжэнь оказалась такая веселая, живая и при этом умная, начитанная. А как она была хороша, если б ты знал, как хороша! Нежное овальное лицо, большие сверкающие глаза, кожа тонкая, белоснежная. Стоило мне попросить ее помочь мне работать с кое-какими рукописями, и она тотчас все поняла. Безропотно отдалась мне. На свадьбе мы ели конфеты и орешки, пили чай. Весело, шумно! Эх, Тигренок... Не суди меня строго.

Зорюшка вскоре узнала об измене, едва не покончила с собой, и сделала бы это, если б не трое детей, совсем еще маленьких. Аньину — шесть, Аньцину — пять, Аньлуну — полтора годика.

А через два года все эти бедные мальчики остались без матери. В тот день, когда Аньину исполнилось восемь лет, Зорюшку арестовали, посадили в тюрьму, подвергли пыткам, требуя, чтобы она всего лишь отреклась от мужа. Но, даже храня обиду, она не отреклась от неверного мужа, и ее расстреляли на кладбище в предместье Чанши. Один из палачей тотчас сорвал с ее ног башмаки и отбросил их подальше, чтобы тень покойницы не ходила потом за своими убийцами. Вернувшись в казарму, убийцы сели обедать, но к ним прибежали с сообщением, что расстрелянная жива. Они вернулись на кладбище и увидели, как она пытается встать на колени. И еще долго добивали ее.

Узнав подробности гибели второй официальной и первой настоящей жены, Мао дал клятву сурово отомстить гоминьдановцам. К этому времени Хэ Цзычжэнь уже родила от него дочку.

— Не очень-то гордись своей верностью, Мяо Ронг, — говорил Мао. — Еще не известно, через какой срок тебе бы надоела твоя Ли.

— Считай, что я этих слов не слышал, — сжал губы Ронг.

Он не осуждал Мао, считая, что у каждого своя жизнь. Хэ Цзычжэнь родила поэту сына, которого назвали Аньхуном — «достигшим берега», потому что Мао сказал:

— Этот красноармеец достигнет берега социализма.

* * *

Не сумев перехватить у Мао Цзэдуна лидерство в партии, Чжан Готао в 1937 году пошел на открытое предательство — написал «Обращение к китайскому народу» с целой коллекцией обвинений в адрес Мао и переметнулся к гоминьдановцам. Живя в Чунцине, он подготовил большой доклад о китайских коммунистах для шефа гоминьдановской разведки. Потом он эмигрирует на Тайвань, оттуда — в Канаду, где за год до смерти, вспомнив долгие беседы с Мяо Ронгом о Христе, примет христианство.

С середины тридцатых годов Сталин сделал ставку на Мао Цзэдуна, наконец признав, что во многом Мао похож на него. Культ личности Мао начался не в самом Китае, его стали раздувать в СССР. К началу Второй мировой войны Мао стал главным руководителем борьбы коммунистов против гоминьдановцев.

Впрочем, эта борьба вскоре остыла, потому что Япония пошла на открытую оккупацию китайских земель, и перед лицом опасности коммунисты по прямому указанию из Москвы вынуждены были пойти на союз с гоминьдановцами, дабы единым фронтом сражаться с иноземными завоевателями.

Впоследствии в Китае отправной точкой начала Второй мировой войны станут считать не вторжение Германии в Польшу в 1939-м, а нападение Японии на Китай в 1937-м.

С удивлением узнавал Роман Мяулин о том, что творилось в СССР, где Сталин начал великую чистку, а фактически развязал террор против собственного народа.

— Сталин все делает правильно, — возражал ему Мао Цзэдун.

— Но там тысячи людей расстреливают, десятки тысяч становятся узниками концентрационных лагерей. Ведь ты поэт, Мао, как ты можешь одобрять это?!

— Поэзия революции — самая суровая поэзия в истории человечества, — отвечал поэт.

* * *

В конце тридцатых Мяулин прочитал только что вышедший в русском переводе Риты Райт роман американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Фиеста». Конечно же он сразу вспомнил того американца в «Клозери де лила», о котором рыжеволосая жена, по имени Хедли, говорила, что он будущий великий писатель. Роман поразил Мяулина своей силой, но не смыслом, которого он не увидел в мужчинах и женщинах, желающих любви и не находящих ее. Зато следующий роман — «Прощай, оружие!» в русском переводе Калашниковой ненадолго согрел обледеневшую душу Мяо Ронга. Особенно финал, в котором герой вынужден пережить смерть своей возлюбленной и навсегда остаться в одиночестве. Ведь это было так про него!