Александр Сегень – Циньен (страница 13)

— Во мне так и пылает классовая ненависть! — сказал Книжный Червь.

— Мудрый не знает волнений, человечный не знает забот, смелый не знает страха, — молвил Конфуций.

— Слушай, ты, Конфуций, сейчас не до тебя!

А в парке все танцевали, Ронг вальсировал с Ли, генерал с генеральшей, консул с консульшей.

Арнольд и Трубецкой о чем-то поговорили с китайцами — гостями от шанхайского правительства, затем вместе с ними подступили к одиноко стоящему Ли Ханьцзюню. Тот снял маску, представители шанхайского правительства тотчас узнали его и стали по очереди с почтением пожимать ему руку. Арнольд и Трубецкой тоже вынуждены были обменяться с ним рукопожатиями. С разочарованным видом они отошли от китайцев и стали танцевать с двумя дамами. Оба с ненавистью поглядывали на то, как Ли танцует с Ронгом. Это был уже их третий вальс Штрауса — «Весенние голоса».

Из здания консульства вышли Мин и Лю. Даже по походке легко было заметить, что они уже напакостили. Подошли к Ли Ханьцзюню.

— Ли Ханьцзюнь, нам пора отсюда сваливать.

— Сейчас такое начнется!

Молодой богач мгновенно оценил обстановку:

— Надо только вырвать тигренка из цепких лап вальса.

— Как? Он все еще танцует?

— С дочкой нашего классового врага?!

Мин торопливо направился к Ронгу и попытался ухватить его за широкий рукав халата:

— Ронг! Нам пора сваливать! Ты что, не слышишь меня? Ронг!

И тут в здании консульства раздались первые тревожные крики, оттуда повалил дым, сначала слабый, потом все гуще и гуще. Танцующие пары стали распадаться, всех привлекло то, что творилось в здании. А там явно начался пожар. Музыканты, поглядывая в сторону клубов дыма, продолжали играть вальс, а Ронг и Ли оказались теперь единственными танцующими среди разгорающейся паники. Теперь к ним подошли все трое молодых коммунистов:

— Мяо Ронг, мы уходим. Хорошо бы и тебе с нами.

— Бежим вместе, Ли! — выпалил Ронг, нисколько не ожидая, что девушка согласится.

Но она вдруг засмеялась и воскликнула:

— Бежим!

И, пользуясь тем, что внимание всех без исключения привлечено к пожару, четверо молодых китайцев и похищенная ими богиня луны бросились наутек. Они выскочили с территории консульства на улицу Хуанпу, где их с нетерпением ждал за рулем Го Леан. С громким смехом нашкодившая банда диверсантов вскочила в автомобиль, и водитель рванул с места в карьер.

Трипль-фаэтон с открытым верхом имел три ряда сидений. На переднем ряду сидели водитель и владелец шикарного автомобиля Ли Ханьцзюнь, на втором ряду разместились Книжный Червь и Конфуций, а на заднем — влюбленная парочка. Ронг даже слегка приподнял кожаный верх машины, как бы уединяясь со своей возлюбленной от всех остальных.

— Что вы там натворили, разбойники? — оглянулся с переднего сиденья Ли Ханьцзюнь.

— Мы? — откликнулся Конфуций. — Ничего особенного. Мы просто прогуливались по залам консульства в качестве экскурсии. Но Лю Жэньцзин так сильно пылал классовой ненавистью, что пламя от него перекинулось на портьеру, и она возгорелась. Нет ничего более прекрасного и непонятного, чем природа огня!

— Надеюсь, этого никто не видел?

— Никто. Ли Ханьцзюнь, за кого ты нас принимаешь! — возмутился Книжный Червь.

А на галерке шел разговор по-французски:

— О чем они говорят? — спросила Ли.

— О том, что пожар, пылающий в самой России, перекинулся на российское консульство в Шанхае, — ответил Ронг.

— А куда мы едем? Я сошла с ума! Вот безумная! Но до чего же хорошо это безрассудство!

Ронг сорвал с лица маску и, набравшись храбрости, жадно приник губами к губам Ли. Тотчас же и смутился. Первый поцелуй получился коротким.

— Что это было? — спросила богиня луны.

— Бабочку моих губ давно манили лепестки твоих прекрасных уст, — ответил храбрый Тигренок. — Не улетай, бабочка! Вернись скорее! — И Ронг снова приник губами, на сей раз увереннее и дольше.

В отличие от первого, второй поцелуй не остался незамеченным. Ли Ханьцзюнь и Мин издали возгласы веселого восторга. Книжный Червь сморщился от негодования:

— Ронг! Что ты делаешь? Ты знаешь, кто она?

— Моя невеста!

— Твоя невеста — дочь генерала Донского, нашего лютого классового врага!

— Правда?

— К сожалению, правда, и тебе не видать ее как своих ушей, — подтвердил Ли Ханьцзюнь.

— Ты — дочь генерала Донского? — спросил Ронг, возвращаясь из китайского языка во французский.

— Да, конечно, — ответила богиня луны. — А ты разве не знал?

— Нет, откуда мне это было знать?

— Теперь ты узнал — и что?

— О, лучше бы ты была у генерала кухаркой!

— Но почему, Мяу?

— Потому что мы — молодые китайские коммунисты и наша цель — бороться с такими, как твой отец.

— О Боже! Не может быть! Так не должно быть! — Богиня луны закрыла лицо руками, но не разрыдалась, а расхохоталась.

Машина выскочила на мост Вайбайду, с которого было хорошо видно, как над зданием российского консульства встает облако дыма, а в окнах здания полыхает огонь. Го Леан остановил машину, а Ли Ханьцзюнь, Мин и Лю встали, чтобы лучше разглядывать происходящее на левом берегу реки.

— О, не закрывай луну своего прекрасного лица облаками рук! — сказал Ронг богине Чан Э. Он взял ее руки, отвел их от ее лица и в третий раз приник к губам.

Никто не видел этого третьего, долгого и страстного поцелуя, все были захвачены зрелищем пылающего здания.

По мосту мимо их автомобиля с ревом пронеслись пожарные машины.

* * *

На территории консульства уже не звучала музыка, вместо нее в полутьме метались крики, возгласы возмущения, кто-то негодовал:

— Ни в России, ни здесь нам житья нет!

А кое-кто уже спешил покинуть тонущий и горящий корабль, жалобный осколок великой Российской империи.

Донской и Донская чуть ли не за грудки схватили Трубецкого.

— Где моя дочь? — спросил генерал.

— Где наша дочь? — спросила генеральша.

— Откуда мне знать? — сердито отвечал полковник.

— Как откуда! Разве вы не жених ей? — взвизгнула Маргарита Петровна.

— Да какой там жених! Она знать не хочет, как меня зовут!

— Так сами же себя и вините за это, голубчик, — горестно заявил Александр Васильевич.

Двое даосских монахов уже лыка не вязали. Едва стоя на ногах, один из них смеялся, глядя на пожар:

— Гори! Гори, Россия-матушка!

Другому, напротив, было не до смеха. Он готов был разрыдаться:

— Там ребенок сгореть может! Спасу!