Александр Сегень – Циньен (страница 10)
— Струи дождя... Струи любви... Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски — les jets d’amour.
— Да пора уж тебе влюбиться-то! — засмеялась воспитательница. — И желательно в Бориса Николаевича.
— О нет! Только не Трубецкой, — мгновенно вспыхнула воспитанница. — Ты-то уж хотя бы не зли меня!
— Зря, — возразила воспитательница. — Отличная партия! Все голосуют за него, единогласно.
Все присутствующие делегаты дружно подняли руки.
— Единогласно! — воскликнул председатель Чжан Готао.
— Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, — предложил Ли Дачжао.
Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь:
— Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель — Чжан Готао.
И тот смутился, забормотал:
— Да, да... Прошу прощения!
Ли закончила наряжаться, вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде.
— Чем вам не китаянка? — засмеялась она.
— И притом прехорошенькая! — похвалила Ландышева.
Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади в китайском национальном костюме к ней подходит какой-то китайский юноша. И это не простой юноша, это... Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала своими длинными ресницами.
— Господи, что это?
— Что именно? — спросила Вера Михайловна.
— Нет, ничего.
— Где-нибудь жмет?
— Да нет же! Говорю: все хорошо.
А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао:
— Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату.
* * *
В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы — халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии — широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты.
Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Леан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю:
— Поехали!
И машина покатила по вечерним улицам Шанхая.
— Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? — спросил Лю Жэньцзин.
— Хватило бы на всех делегатов съезда, — похвастался молодой богач. — Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался.
— Недаром говорят, что ты и твой брат — одни из самых богатых людей Шанхая.
— Есть такое дело.
— И машина у тебя — высший класс.
— У последнего русского императора была такая.
— А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство?
Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе:
— Революция — сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать.
— Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! — восхитился Ронг. — Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет?
— Низкий человек суетливо поджидает удачу, а благородный муж с достоинством ожидает велений неба, — не моргнув глазом произнес Мин Ли.
— Все-таки без Конфуция нам хреново! — засмеялся Лю.
И все тоже засмеялись, находясь в возбуждении от предстоящего события. Лю дрыгал ногой, и Ли Ханьцзюнь заметил это:
— Лю, ты чего ногой дрыгаешь? Перестань так волноваться!
— Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен, — нашлась у Мин Ли цитата из Конфуция.
Лю взъерепенился:
— Слушай, ты, благородный муж! Мало тебе тогда синяков понаставили? Я могу добавить.
Конфуций продолжал сыпать мудрыми изречениями:
— Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь. А если воспитанность затмит естество, получится книжный червь Лю Жэньцзин. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем.
— Заткнись, Конфуций! — сердился Лю. — Коммунистическая партия Китая не нуждается в твоих изречениях.
Но Конфуция уже невозможно было остановить:
— Прошу тебя, Лю Жэньцзин, будь более человеколюбивым! Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия.
— Слушай, я ведь точно тебе сейчас врежу!
— Закрой ручей своего красноречия, Конфуций, не то его устье может и впрямь быть повреждено, — засмеялся Тигренок.
— Не поговорить с человеком, который достоин разговора, то же самое, что пройти мимо бесценного клада.
— Ну всё, сейчас ты у меня получишь по морде!
Лю сделал замах, как бы намереваясь ударить Мина, но Мин выхватил из кармана маску морщинистого старика и проворно надел ее себе на лицо.
Трипль-фаэтон выехал на мост Вайбайду, с которого открылся прекрасный вид на консульство Российской империи. Уже отсюда можно было заметить, что в консульстве вовсю идет праздник. Из дверей выбегали гости бала-маскарада, разодетые в основном в китайские национальные костюмы, у многих на лицах маски. Со двора консульства начали взмывать в небо фейерверки. Ронг воскликнул:
— Ух ты! Здорово!
А Ли Ханьцзюнь заметил:
— Главное, прибыть в разгар праздника, когда всем уже до фонаря, кто ты и откуда прибыл. Тигренок Ронг, приготовь свой французский.
— Он у меня всегда наготове, Ли Ханьцзюнь.
— Как и член! — грубо пошутил Лю, но у всех было такое прекрасное настроение, что компания дружно рассмеялась в ответ на скабрезность, даже Ронг засмеялся, отвесив Книжному Червю пародию на подзатыльник.
Го Леан вел машину по мосту над рекой Сучжоухэ. Во все стороны открывались прекрасные виды Шанхая.
— До чего же красивый город! — воскликнул Ронг.
* * *
На бал-маскарад в консульство Российской империи в Шанхае собралось человек сто, большинство наряжено в китайские национальные костюмы. Да и немудрено, их легче всего было достать или заказать на- прокат. Над входом в здание, иллюминированное несколькими десятками разноцветных лампочек, красовался большой портрет Гроссе и надписи на китайском и русском языках: