Александр Сегень – Пир победителей (страница 24)

– И я, кажись.

Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище – стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то ещё шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в чёрном ботинке, переступил через неё и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины – молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, ещё живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Откуда ни возьмись появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.

Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.

– На мне ни царапинки, – сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.

– Товарищ генерал, – сказал санитар, – ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.

– Да, да, голубчик, – пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к «эмке», где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:

– Да Павел Иваныч! Поехали же!

Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда «эмка» помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:

– Малый театр!

Он затормозил, и тотчас рвануло ещё раз.

– Мать моя! И Большой тоже!

После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.

– Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, – рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли. Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятник Островскому не сидел перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а поскольку его давно эвакуировали.

– А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! – сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад. Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. – Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.

– Мне и ихний язык никогда не нравился, – зло произнёс Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. – Швайн-квайн! Тьфу на вас!

– Всё-таки, не сработала маскировка, – тяжело вздохнул Павел Иванович.

– Давайте-ка мы в метро, – предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. – Чёрт их не знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, Красную площадь отутюжат.

– Нет, недалеко осталось, – отказался прятаться генерал-майор. – Едем в ГИУ.

– Как хотите, – проворчал Гаврилыч. – Погибнем, так не по моей вине.

И ещё через несколько минут «эмка» подкатила к зданию Второго дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича андреевским флагом – крест-накрест заклеенное бумажными полосками. Во время бомбёжек укреплённое таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Ещё с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь ещё и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стёкла.

Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах, и как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.

– Видал, что на Москве творится? – спросил он, поздоровавшись.

– Да уж, представился случай, – ответил Павел Иванович. – На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом ещё стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.

– Да ты что! Я ещё не в курсе.

– Прозевало нынче наше ПВО.

– Сильные разрушения?

– Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.

– Дожили… Боюсь, Журавлёву не сдобровать.

Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны, и своё дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.

– Генерал-майор Журавлёв как никто другой держит небо над Москвой, – сказал Драчёв. – Насколько мне известно, из ста вражеских самолётов успех имеют лишь два-три.

– Это да, – согласился Давыдов. – Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут ещё парад… Ты так до сих пор и не куришь? – И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».

– И не намерен, – ответил Драчёв.

– Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?

– Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве всё в порядке, товарищ генерал-майор.

– Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.

– В Москве-е-е?! – чуть не проглотил язык Павел Иванович.

– Представь себе.

– Возможно ли? Да при таких бомбардировках!

– Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати, – он глянул на часы, – нам уже через пару часов выезжать.

Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолёты больше не могли прорваться.

Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зелёным бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему не сдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.

Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но войдя, Сталин так ни разу на него не приземлился, а всё ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:

– Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж по имени Антон Антонович, я пригласил вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…

Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы, под глазами мешки, лицо серое, морщины чёрные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?

Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мёртв. Посмотрев на него, Верховный сказал:

– Высокий, красивый, выправка безукоризненная… Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?

– Готов ответить по всей строгости, – произнёс Даниил Арсентьевич. – Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчётам, погибло тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.

– Да, – сказал Сталин. – Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?

– Бомба, по всей видимости, весом в полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.

– К счастью? – зло удивился Сталин.

– Да, товарищ Верховный главнокомандующий, – кивнул Журавлёв. – Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.

– Тогда и впрямь, к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошёл анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?