Александр Сегень – Пир победителей (страница 23)
– Вот оно что… А говорили, ты уже почти вылечился.
– Почти да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.
– Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.
– Большая шишка.
– Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.
– Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?
– Ну, это мы ещё поглядим. – И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. – Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашёл, повидались…
В коридоре врач сказал:
– Скорее всего, придётся. Арбузов всегда такой весёлый, такой балагур, на кухне произвёл революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблёкший. Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придётся ниже колена отнять. Завтра операция.
– Жаль, – огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку: – Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашёл. Четверть века… Если ампутируете ногу, я его обязательно к себе в Москву возьму.
И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведённый для руководства интендантского управления.
– Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! – радостно встретил его Белоусов.
Не сразу и дошло, в чём причина радости.
– Неужели?
– Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.
– Откуда и не ждали… – дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. – И правда.
Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.
Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.
– Ну вот, а ты: ватники, ватники… Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твоё усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всём порядок?
– Во всём, товарищ маршал Советского Союза.
– Трибунал может отдыхать?
– Вполне себе может.
А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.
– Что? Баржа затонула?!
– Нет, это от Давыдова.
Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочёл: «Срочно возвращайтесь Москву».
– Что? – спросил Белоусов.
– Фигаро здесь, Фигаро там, – вздохнул в ответ Повелеваныч.
Глава десятая
Совещание на Старой площади
Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером в половине пятого. Генерала Драчёва встречала «эмка» с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:
– Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.
Павел Иванович сел, поехали.
– А что с Роговым?
– Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.
– Да вы что!
– Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил гад где-то на окраине.
– Чаще по ночам бомбят?
– И днём тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял – наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы, куда столько деньжищ укладывают? Зачем! А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых
– Ну и правильно.
– Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришёл – шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!
– А что же зенитчики?
– Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.
Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбёжкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.
Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провёл в Куйбышеве, опять участились бомбёжки.
– Как вас величать-то? – спросил Павел Иванович нового водителя.
– Гаврилыч, – ответил тот.
– А полностью?
– Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.
– Гаврилыч, так Гаврилыч, – кивнул Драчёв. – На Кощея вы не похожи.
– Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.
– А почему не по Мясницкой? – удивился Павел Иванович.
– Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.
Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились ещё в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало ещё больше.
Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.
– Это что, в последние дни?
– Так точно. До Куйбышева-то не долетают ещё?
– Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?
– Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.
– Жаль. Хороший был человек.
– Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.
Напротив фасада здания Центрального телеграфа вглубь улицы Огарёва выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.
– Видать, что-то выбросили, – кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.
В следующее мгновение всё вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно «эмки» кто-то ударил чёрным дамским ботинком.
– Мать моя! – закричал Кощей. – Живы?
– Я жив, а вы?