Александр Сегень – Пир победителей (страница 16)
И снова недолгий злой смех.
– А ещё говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.
– Логично.
– Ой, ужас, ужас!
– Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?
Из одной машины кот всё-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала её, не до котов сейчас, свалил – и чёрт с ним.
– Ловите его! – кричали пешие беженцы.
– Да куда там! Вёрткий, зараза!
– И всё вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация…
– Всё псу под хвост.
– А кто пёс-то?
– Известно кто, Гитлер.
– А может, Сталин?
– Да ни тот, ни другой. Жиды! Это они всё затеяли.
– Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему…
– А ведь только-только жить начали…
– Не дают России вздохнуть, сволочи.
– «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» – ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:
– Бежали так, что пяточки сверкали!
– Ежова на вас нет!
У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародёрствовали женщины.
– Перед немцем щеголять будут.
– В подстилки готовятся.
– Кому – война, а кому – на-на.
– А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.
– Всё равно их газами потравят.
– Так им и надо, шлюхам!
На площади Кировских ворот Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в «эмку». На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегчённо выдохнул Пушкиным:
– Народ-то как обозлён, – покачал головой Михаил Иванович.
– Ещё бы… – пробормотал в ответ Павел Иванович. – Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы ещё семь вёрст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.
– Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом – дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.
– А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?
– Слыхал, конечно.
– Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока ещё Можайск не взяли. Так что, рано паниковать, братцы.
На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один – в сторону Казанского вокзала, другой – в сторону Курского.
– «По садам и по бульварам растекается Москва», – с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно – весело и бодро:
– «Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!»
– Да уж… – снова вздохнул водитель.
– Что «да уж»! – укоризненно ответил Драчёв. – Михаил Иванович, вы на себя зря берёте роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаёте приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!
– Есть отставить, – ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца. Целый час прошёл, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса. – Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.
Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали ещё полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец, выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и прежде, чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.
Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв возвращался на своей служебной «эмке» в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.
– Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, – сказал водитель.
– Воображаю.
– Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у неё отобрали, и как принялись рвать: «Надвое её, надвое!» Только давай её разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?
– Коммунистическое сознание? – задумался генерал. – Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон, христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.
– Притом, что Христос, думаю, был не глупее Ленина.
– Не глупее. И даже в жертву себя принёс.
– А что Давыдов говорит?
– Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация – мера временная.
– Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.
– Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и всё такое, хочется чтобы она кончилась, а она вечна.
– Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!
– Это точно, – усмехнувшись, вздохнул Драчёв. – К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?
На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около окон ТАСС – так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов окна РОСТа. Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет – и что он получит».
– Как считаете, товарищи, получит? – спросил он прохожих.
– Не сомневайтесь, товарищ генерал! – бодро ответил какой-то румяный юноша.
– Не сомневайтесь… – проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.
Вернувшись в «эмку», Драчёв сказал:
– Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?
– Мне не жалко, – ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.