Александр Сегень – Кремлевское кино (Б.З. Шумяцкий, И.Г. Большаков и другие действующие лица в сталинском круговороте важнейшего из искусств) (страница 7)

И — внимание! Приготовиться! Начали!

Американская киноакадемия признала «Потемкина» лучшим фильмом 1926 года. Фильм запретили в большинстве европейских стран. А в газетах писали, что с выходом «Броненосца» СССР стал кинодержавой.

И вот теперь друзья сердечные впопыхах монтировали новый фильм, поначалу называвшийся по книге Джона Рида, а в итоге ставший «Октябрем». Любой лишний вопрос приводил Сергея в бешенство, и Гриша старался по возможности помалкивать. Шуршала перфорированная змея, щелкали ножницы, шушукались друг с другом склеиваемые кадры. Эйзенштейн то и дело недовольно кряхтел и пыхтел, ему уже все не нравилось.

— Эх, не хватает живоглота!

— Какого еще?

— Который, помнишь, мышей и лягушек глотал. Зря мы его не сняли. Сейчас бы пригодился.

— Как символ чего?

— Как символ живоглотства царской власти.

— Вы что, его царем бы нарядили?

— Не знаю… Но не хватает, и баста!

— Дохлая лошадь. Мало?

— Мало. Живоглот бы очень пригодился.

— Вызывал бы отвращение. И не только к царской власти, но и к создателям фильма.

— Вы полагаете?

— Уверен, учитель.

— Может, вам и метод монтажа аттракционов больше не нравится?

— Может быть.

— Гриша, вы не охренели?

— Охренел. Простите, Сергей Михайлович.

— Ладно, прощаю. Пожалуй, вы правы, мертвой лошади будет достаточно. Как и всего остального. Черт с ним, с живоглотом!

Седьмое ноября перевалило за полдень, а у них еще куча недомонтированного, опять они догоняли поезд, чтобы вскочить в последний вагон, как Гарольд Ллойд в начале того фильма, в финале которого он лезет на небоскреб. Только около четырех смогли облегченно вздохнуть: смонтировано, осталось кое-где подчистить. В комнату осторожно просочилась Эсфирь:

— Ну, как у вас дела?

— Сделаем, — уверенно выдохнул Александров.

— Кажись, успеваем, — подтвердил Эйзенштейн.

— Тогда… Никому не говорите, что я вам проболталась. Приказано ничем вас не отвлекать. Но…

— Да что такое-то?

— Восстание, ребята! Не исключено, что к вечеру Сталина свергнут. Только никому, слышите?

И убежала. Сергей с Гришей уставились друг на друга.

— Мы живем на пороховой бочке, — произнес Александров.

— Хуже. На пакгаузе «Двенадцати апостолов». Чихнешь, и рванет, — засмеялся Эйзенштейн. — Ладно, нам некогда. Давайте просмотрим эпизод с этой лошадью… Эсфирьке-то везет, она уже отстрелялась.

Эсфирь Ильинична к десятилетию революции еще в марте выпустила свой подарок. В прошлом году она поехала в Ленинград и нашла там царский киноархив, из огромного материала смонтировала документальную ленту «Февраль», но в верхах решили, что негоже таким образом праздновать годовщину Февральской революции, и на экраны картина вышла под названием «Падение дома Романовых». Хоть и не бог весть что, но фильм понравился зрителям, так что Шуб могла теперь беззаботно отмечать десятилетие Октября, за которое сегодня нужно отдуваться друзьям сердечным.

Дверь в монтажную снова скрипнула, и Сергей сердито рявкнул:

— Мы же просили не отвлекать!

— Я ненадолго. И по важному делу, — раздался за их спиной знакомый голос с легким грузинским акцентом. Они резко оглянулись. Сталин уже снимал шинель и фуражку, остался в кителе горчичного цвета и такого же цвета брюках, подошел к ним, стараясь сохранять спокойствие, но они увидели его волнение. — Здравствуйте. — Он пожал им руки. — Как дела, товарищи киноделы? Успеваете?

— Сделаем, товарищ Сталин, — ответил Александров.

— Собственно, осталось кое-что подчистить, — добавил Эй-зенштейн.

— Вот я за тем и пришел, чтобы подчистить, — сказал гость. — Скажите, у вас в картине есть Троцкий?

— Да, — ответил Эйзенштейн. — Он ведь участвовал…

— Покажите.

— Но… Надо послать за механиком.

— Пошлите. Это долго?

— Я могу вместо механика, — предложил Гриша и увидел, как Сергей стрельнул в него недобрым взглядом. Они отправились в небольшой кинозальчик, Александров с кусками фильма залез в кинопроекторную будку, Сталин и Эйзенштейн сели рядом перед экраном, смотреть на экранного Троцкого, как он в июльские дни призывает кронштадтцев не поднимать вооруженный мятеж. Восстание преждевременно! Стихийное восстание обречено на поражение! В фуражке и пенсне. Очень похож. А это уже октябрь, и к Троцкому в Смольный приходит Каменев, говорит, что рано поднимать восстание, а Троцкий ему: «Самое время! Дайте папиросу». Закуривает. Дальше он уже 25 октября в Петроградском совете объявляет: Временного правительства больше не существует, министры арестованы, вокзалы, почты, телеграф, все крупные банки взяты в наши руки; ему бешено аплодируют, обнимают, поздравляют с днем рождения: «Да, товарищи, сегодня мой день рождения и день рождения новой страны!» А вот он объявляет народу: наше правительство будет называться народным — Совет народных комиссаров.

Отсмотрев куски, Сталин строго произнес:

— Картину с Троцким сегодня показывать нельзя. Лев Давидович поднял мятеж, пытался свергнуть наше правительство. Наше народное правительство. Его штурмовики атаковали важнейшие пункты Москвы. Но получили отпор, и мятеж подавлен. Было бы нелогично после этого показывать людям его в фильме. Прошу вас подчистить.

Распорядившись, Сталин вернулся в монтажную, надел шинель и фуражку, попрощался и вышел на Тверскую, где в черном «паккарде» его ждали помощник Товстуха и шофер Палосич — Павел Иосифович Удалов.

^{И. В. Сталин и Н. С. Аллилуева. 1927. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1651. Л. 44]}

Ленину водитель достался в наследство от императрицы Александры Федоровны — Степан Казимирович Гиль, он же был начальником ГОНа — Гаража особого назначения. Но Сталину сей важный упитанный белорус не нравился, на новых властителей России он посматривал свысока, помня прежних, частенько произносил неприятную фразу «эх, то ли дело бывали времена», и Сталин говаривал, что этот Гиль — гниль. А когда Владимир Ильич осел в Горках, он заменил важного и упитанного на добродушного и маленького, и фамилия самая для водилы подходящая, удалая, и сам веселый, всеобщий любимец, легко относится к тому, что все его Палосичем называют. Чванливый Казимирович такой фамильярности бы не потерпел, царей возили, знаете ли.

— Вам, товарищ Сталин, охрана бы не помешала при такой клоунаде, какую сегодня устроили, — заметил Палосич, направляя «паккард» в сторону Кремля и имея в виду под клоунадой мятеж, который подняли троцкисты. С балконов домов призывали к свержению Сталина и возвращению во власть Троцкого, на улицах нападали на праздничные колонны демонстрантов, с портретами Льва шли на портреты Иосифа. А тем временем штурмовые отряды бросились на захват правительственных зданий, вокзалов, почты, телеграфа, телефона, электростанции. Но всюду их ожидали готовые к бою отряды милиции — о планируемом восстании стало известно заранее, и они успели хорошо подготовиться. Штурмовики Троцкого не решились идти в бой против ощерившихся на них пулеметов, и восстание провалилось. Сам Троцкий, не получивший места на Мавзолее, с балкона дома на углу Моховой и Воздвиженки долго что-то кричал демонстрантам, уходившим с Красной площади, но стоял шум, гремели оркестры, и он выглядел нелепо, как артист немого кино без интертитров. Потом Троцкий оказался в машине вместе с Каменевым и Мураловым у места сбора колонн, там на эту троицу напали, пытались избить пассажиров, даже обстреляли, но никто не пострадал, и мятежники укатили от греха подальше. С балкона Дома Советов на углу Тверской и Охотного ряда демонстрантов призывали к восстанию Смилга и Преображенский, с балкона противоположного дома их закидали ледышками, картошкой и деревяшками.

Последней вспышкой мятежа стало нападение курсанта Военной академии имени Фрунзе Якова Охотникова на Мавзолей, он стоял в охране, кто-то принес ложное известие о победе троцкистов, Яков Осипович ринулся на трибуну и, прежде чем его скрутили и оттащили прочь, успел ударить в затылок самого Сталина, но не сильно, что и покушением трудно было назвать.

Не удалось свергнуть Иосифа два года назад в день его рождения, теперь они решили сделать подарок Льву ко дню его появления на свет в местечке Яновке. Не случайно Троцкий тогда так яростно настаивал, чтобы революция произошла именно 25 октября, по-новому — 7 ноября.

Но сегодня снова не Троцкий, а его закадычный враг в белом кителе торжественно восседал в левой ложе Большого театра, которую московские остряки уже прозвали сталинским стаканом. Справа жена, слева помощник.

«Питерскому пролетариату, первому творцу Октября наш фильм посвящаем». Почему такое странное посвящение? «По заданию Окябрьской Юбилейной Комиссии при Президиуме ЦИК СССР. Руководитель Н. И. Подвойский». В слове «октябрьской» буква «т» пропущена, вот шляпы! «Сценарий и постановка С. М. Эйзенштейна и Г. В. Александрова». Ну, посмотрим, что вы там накувыркали, мальчики. В Ленинграде шутят, что сама революция не нанесла городу такого ущерба, как съемки этой картины. «Главный оператор Эдуард Тиссэ». «Только под железным руководством Коммунистической партии может быть обеспечена победа народных масс». Откуда цитаточка? Опять из Троцкого? Цитируют, а не обозначают, кого, сукины дети. Памятник Александру Третьему на фоне куполов храма Христа Спасителя, со всех ракурсов. Народ лезет на памятник, обвязывает самодержца веревками, опутывает его, тянут-потянут, стянуть не могут. Солдатские ружья. Крестьянские косы. Февраль. Снова памятник, но теперь без веревок, сам разваливается на части, откалываются ноги в сапожищах, руки со скипетром и державой. Ружья. Косы. Памятник валится вперед, падает вниз головой. Вообще-то его в восемнадцатом снесли под личным наблюдением Ленина. На постаменте до сих пор бесполезно красуется картуш скульпторши Мухиной с надписью: «Здесь будет сооружен памятник Освобожденный Труд», что-то не спешат его возводить-то.