Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 49)

— Ну да. Но верблюд у них считается красивым, выносливым, мудрым, и слово звучит как похвала.

— Тогда ты, Саня, у нас самый лучший верблюд.

Вскоре самый главный верблюд Египта оказал честь русскому альмахраю и его команде. Сын простого александрийского почтальона, достигший такой власти, что по ночному телефонному звонку к нему летели руководители других арабских стран, фараон Гамаль Абдель Насер I принял их в одной из пятисот комнат каирского дворца Абдин, пожелал успешной работы, на что Эол ответил пожеланием успешно переизбраться на предстоящих в марте выборах.

— Да вы настоящий дипломат, Эол Федорович, — восхитился Стукачёв. Вообще-то сценарист с Лубянки оказался славным малым, участвовал во всех внеплановых мероприятиях, не мешал работать и даже приносил пользу дельными советами.

Дух захватывало оттого, что жизнь столь резко повернулась к Незримову лицом, завалила радостями, деньгами, новшествами, впечатлениями, пирамидами, сфинксами, кипением работы. Они жили в старинной гостинице «Мена Хаус», бывшем дворце египетских королей. У каждого отдельный номер, и с балкона — елки-палки! — вид на те самые пирамиды Гизы, увидеть которые даже и не мечталось. К ним и сфинксу на второй день отправились пешком, как на поклонение, но оказалось, не так близко, как выглядело с балкона, чуть ли не десять километров, на второй час грянула жара, добрели до Гизы потные, но счастливые. Вот оно — первое из семи классических чудес света. И единственное сохранившееся, прочие разрушены или сгорели.

Все четверо конечно же забрались на самую вершину пирамиды Хеопса по огромным каменным блокам, как по ступеням в доме великана. Эол пришел первым, наверху оказалась прямоугольная площадка, он встал на ней с видом Наполеона, дождался остальных и произнес важно:

— Сорок веков смотрят нашими глазами с высоты этих пирамид.

— Ребята! Отсюда виден весь мир! — воскликнул Ньегес.

— И мы покорим его! — пообещал Незримов.

Лихо полетел сценарий, над ним конечно же работал Ньегес, Незримов выступал в качестве направляющего, а Стукачёв лишь слегка вмешивался, пытаясь проявить свои знания Востока и истории десятого столетия от Рождества Христова, оно же четвертое по мусульманскому календарю. Матадор так раскрутил сценарий, что получалось, будто именно Фадлан заложил основу книги «Тысяча и одна ночь». Консультанты резко возразили: конечно, известно, что арабский вольный перевод персидского сборника сказок появился как раз в том десятом столетии, имя переводчика неизвестно, и им вполне мог бы стать Фадлан, но точных сведений нет, а потому нельзя допустить подобную вольность.

— Тогда давайте переименуем Фадлана, — предложил Незримов. — Допустим, пусть он будет... Как по-арабски «сказочник»?

— «Кадхааб».

— Не очень. А «сказитель»?

— А, допустим, «путешественник»?

— «Мусафир».

— Тоже не годится. А «странник»?

— «Альтаих».

— Во! То, что надо. Или, еще лучше, Альтаир. Что значит по-арабски «Альтаир»?

— «Летящий орел».

— Превосходно! Товарищи, это то, что нужно! Давайте Фадлана назовем Альтаир. А фильм — «Звезда Альтаир».

Теперь возникли другие прения — получится, что на реальном историческом фоне действует выдуманный персонаж, но Эол вытащил, протер от пыли и выставил неоспоримые аргументы:

— У Льва Толстого среди реальных персонажей и на фоне подлинных исторических событий действуют вымышленные Андрей Болконский, Пьер Безухов, Анатоль Курагин, Наташа Ростова. Это традиционный и прекрасно зарекомендовавший себя прием.

Так родилось название. А досюда каких только не перепробовали: и «Хождение за три пустыни», и «Сказание о Фадлане», и «От Нила до Волги», и еще сто вариантов.

Кино в Египте началось с конца двадцатых годов, в основном снимали музыкальные ленты, потом появились реалистичные фильмы, даже экранизации Шекспира и Гюго, а когда в Каир прибыл Незримов, здесь главенствовал Юсеф Шахин, у которого дебютировал Омар Шариф, будущий Чингисхан и доктор Живаго, Че Гевара, капитан Немо и Колорадо в «Золоте Маккенны». Недавно Шахин прогремел со своим трехчасовым «Победителем Салладином», в котором содержался намек на тогдашнего лидера всего арабского мира, египетского президента Насера. Юсефа назначили вторым режиссером, но он быстро устранился, начав снимать другой фильм. Впрочем, Шахин сосватал в помощь Эоловой команде тех, с кем работал над «Салладином»: сценариста Абдуррахмана Шаркауи, который совсем чуть-чуть подправил их сценарий, итальянского композитора Анджело Франческо Лаваньино, сделавшего музыку, в которой несильно угадывалось «Болеро» Равеля, и актрису с музыкальным именем Сильсиля Эль-Лейл, настоящую восточную красавицу, исполнившую мать Альтаира. Роль Ясмины взяла Надия Лютфи, прославившаяся в «Черных очках», которые и советский зритель смотрел с интересом: что там снимается в стране фараонов и пирамид, где наши ребята строят Асуанскую плотину?

В марте Насер победил на президентских выборах и снова стал арраисом Египта, а Эол и его команда ударными темпами завершили подготовительную работу, в помощь Касаткину Юсеф дал Вадида Сирри, и начали снимать, чтобы успеть до наступления самых жарких месяцев. В Каире и его окрестностях делали и Каир, и Дамаск, и Багдад, и пустыни. Касаткин лишь слетал на Синай, чтобы снять причудливые скалы, в Сирию и Ирак — для съемок зданий и улиц, на фоне которых будут титры: «Дамаск», «Багдад».

На главную роль утвердили все-таки не нашего актера, а египтянина, но Эол, увидев красивого и фактурного Гаруна Эр-Рамзи, смирился: Гарун ар-Рашид и Рамзес в одном лице.

В ходе съемок с Незримовым случилось нечто непредвиденное. Он влюбился в женщину старше себя на пятнадцать лет. И так, и сяк ухлестывал за ней, но она изнуряла его неприступностью.

— Анвар, можно ли перевести на русский язык «Сильсиля Эль-Лейл»? — спросил он их постоянного переводчика.

— Можно. Это значит «струна в ночи».

— Ну надо же! И сама невероятная красавица, и имя такое.

— Но учти, Ласиф безумный ревнивец, говорят, он даже убил одного, кто проник к Сильсиля в спальни.

Режиссер и актер Ласиф Нури появился в последние съемочные дни, чтобы сыграть небольшую роль, пронзал Незримова молниями орлиных глаз, того и гляди, кинжал выхватит, и — прощай, советско-египетская дружба. Кто-то, видно, ему настучал на то, что за его женой увивается русский альмахрай. Но все обошлось, и в последний день съемок ревнивец, швырнув в альмахрая последнюю молнию, умотал. Вечером в советском посольстве, которое тогда еще располагалось на нильском острове Гезира, отмечали окончание египетской программы съемок, Эол крепко напился «Омар Хайямом» и французским коньяком, трагическим голосом говорил:

— Сильсиля ты моя, Сильсиля! Струна, звенящая в ночи моей души! Эх! Эмретан гамиля! Прощай, неприступная крепость!

Она смеялась, а он продолжал напиваться, потому что завтра — гудбай, Египет, гудбай, прекрасная Сильсиля.

— Эол Федорыч, вы бы сбавили темпы, — шепнул ему Адамантов. Он и Нурмагомедов прилетели недавно.

— Имею право, ничего антисоветского, — возразил потомок богов.

Выйдя на балкон посольства, он перемахнул через парапет и замер, как Людмила на Канавинском мосту в «Не ждали»... В следующий миг он проснулся в своей гостинице, удивился, что совершенно не помнит, как здесь оказался, как развивались послебалконные события. может, он упал оттуда в иную реальность? Незримов повернулся на другой бок и с ужасом увидел черную ночь волос. Струна его души громко бзынькнула — в одной кровати с ним лежала обнаженная Сильсиля! А он ничего не помнил. Нет, погодите, что-то смутное, какие-то движения обнаженных тел стали поступать в его память.

— Интересно, как по-арабски трындец? — тихо промолвил он, и Сильсиля вздрогнула, повернулась к нему своим прекрасным лицом, но глаза не открыла, и он впервые увидел, что ей уже под пятьдесят. Морщины над переносицей, в углах губ, стрелками отлетают от глаз к вискам. Но все равно хороша, роскошная женщина. — Сильсиля, — тихо позвал он ее глаза, и они открылись, глянули на него мутными карими озерами. Струна в нем зазвенела сильнее, он воспрянул и поспешил закрепить свой успех, чтобы на сей раз было что помнить...

Когда все завершилось, Эол сказал на своем плохом инглише:

— Ай лав ю. Ай вонт ту тейк ю виз ми ту Раша.

— Ю ар вандерфул, — ответила Сильсиля на таком же скверном английском. — Сенк ю. Бат ай хэв э хасбенд, энд хи из вери найс.

— Ю вонт ту сей зет ю вил нот гоу виз ми ту Москоу? — спросил он обиженно.

— Донт би энгри, май дарлинг, — виновато захлопали черные бабочки ее ресниц. — Эврисинг из олрайт. Ю воз соу вандерфул! Бат ай вилл невер гет эвэй фром май хазбенд/

Он еще более обиженно вышел из тепла их кровати, надел белый гостиничный халат, сердитыми движениями запахнулся и завязал узел на поясе, вышел на балкон и стал смотреть, как колышутся ветви пальм, за которыми по-прежнему треуголятся незыблемые твердыни пирамид, они не рухнули, когда на его предложение отправиться вместе с ним в Москву ночная струна отозвалась печальным отказом: «Ты был так прекрасен, но я никогда не уйду от своего мужа». Изображая оскорбленного, он поймал себя на мысли, что так и должно быть, да и ладно, восточная сказка состоялась и завершается. Он понял, что больше и не испытывает никакой любви к этой женщине. Да и какое бы их ждало будущее? Ей под пятьдесят, ему еще только тридцать четыре, он состарится не скоро, а она будет увядать у него на глазах, раздражая, он станет стесняться ее присутствия рядом с ним. Конечно, это не любовь, раз он так уже думает, иначе было бы наплевать.