Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 156)

— Так что Тарковский перед смертью?

— Выдал мне очень тайную информацию. Весьма важную.

— Так-так?.. — еще больше оживился Родион Олегович.

— Он сказал мне буквально следующее. Смерти нет. Есть только Россия. И эта Россия везде. И когда мы умираем, мы снова оказываемся в ней.

— Так, и дальше? — нетерпеливо шатнулся Адамантов, потому что его подопечный умолк.

— Всё, — сказал Незримов. — Разве этого мало?

— Понятно, — помрачнел гэбист. — Перестроечное мышление. Вижу, вы, Ёлфёч, тоже им заразились. Ёрничаете. Над кем? Надо мной. Человеком, который всю жизнь вам протягивает руку помощи.

— Изнините... То есть извините, Родионлегч. Но это, как мне кажется, и впрямь нечто самое главное, что Андрей сказал мне на прощание. Причем как весьма важную информацию.

Потом они по-дружески беседовали, Незримов рассказывал о похоронах Андрея, о мерзавцах могильщиках, и очень много об Испании, а Адамантов так увлекся слушанием, что даже забыл дать своему агенту новое важное государственное задание.

Сепия. Бомбят. Только теперь не Испанию, а Россию, Советский Союз. Кадры немецкой кинохроники шагают по полям, деревням, городам пылающей родной страны. Наглые, самодовольные рожи, еще не знающие про ад, ледяной сталинградский и огненный на Курской дуге. Крупным планом нарисованный огонь: это в Обнинском детдоме Эстебана принимают в пионеры, галстук ему не подвязывают, а скрепляют особым зажимом с изображением пламени костра на фоне серпа и молота, сверху слово «всегда», снизу — «готов». Мальчику восемь лет, он уже хорошо говорит по-русски.

— Будь готов! — призывает его пионервожатая, и он громко отвечает:

— Всегда готов! — И добавляет: — Бить фашистов, которые теперь пришли сюда.

Летние съемки в Обнинске шли напряженно каждый день, Незримов спал по два-три часа в сутки, потому что все следовало уложить в расписание, не просрочив ни дня. Касаткин, вернувшись на Родину, снимал теперь великолепно, его почти не хотелось выпнуть и снимать самому. И вдобавок все совпало с пятидесятилетием создания Обнинского детдома, куда приехал с женой Ньегес и еще человек двадцать, все они обнимались и рыдали в три ручья, вспоминая свое необычное детство, как кому-то из них сообщали о том, что его отец в Испании расстрелян или что мать скончалась в застенках.

Цветное. Эстебан и Эсмеральда идут по мадридской улице.

— Но ведь новийядо это еще не совсем настоящий матадор, — говорит Эсмеральда. — Вот когда ты станешь... — Она резко оборачивается и оказывается в объятиях дублера Лени Филатова, а именно самого режиссера фильма, и это значит, что между Эсмеральдой и Эстебаном вспыхивает страстный поцелуй. Потом Эсмеральда грустно вздыхает:

— Я люблю тебя, Эстебан. Но мой муж Игнасио... Он поклялся, что убьет и тебя, и меня, а потом покончит с собой.

— Так все говорят, Эсмеральда, — возражает Эль Русо. — Но мало кто выполняет свои угрозы.

— Если Игнасио и не способен на убийство, но самоубийство в порыве отчаяния он вполне может совершить. Он так сильно любит меня!

— Он просто собственник, не желающий отказываться от того, что ему принадлежит.

Сепия. Начало осени, в Обнинском детдоме перед собравшимися воспитанниками Соловьева объявляет:

— Ввиду приближения гитлеровской армии наш детский дом эвакуируют. Никакой паники! Скоро мы вернемся сюда. Просим всех собрать свои вещи.

Съемки в СССР продолжались до самой осени. В это время совершенно неожиданно Эолу Федоровичу присвоили звание народного артиста РСФСР, и это при том, что то тут, то там о нем стали пописывать не вполне хвалебное. Объявленная Горбачевым перестройка шла полным ходом, и теперь можно было ожидать чего угодно. Штатный обозреватель «Советского экрана» с красивым именем Элеонора Люблянская в нескольких статьях ужалила Незримова, но пока еще, по выражению Филатова, не принялась жрать, только покусывала. Эта пиранья первой набросилась и на фильм нового режиссера Хотиненко «Зеркало для героя», который в том году потряс Эола Федоровича на премьере в «Октябре». Их с Мартой пригласил не сам режиссер, а его друг и покровитель Никита Михалков, он открыл талантливого парня, перетащил с Урала, рекомендовал на режиссерские курсы во ВГИК, и вот теперь:

— Хороший парнишка, может составить нам конкуренцию, — говорил Никита, ведя Незримовых на премьеру. Сам он после «Своего среди чужих», «Рабы любви», «Механического пианино» и, несомненно, гениальных «Пяти вечеров» выпустил «Обломова», разочаровавшего Эола, смешную «Родню» с Мордюковой, трогательное «Без свидетелей» с Ульяновым и Ирой Купченко, но в тот год, когда Незримов снимал «Эль Русо», Михалков представил откровенно слабую экранизацию чеховской «Дамы с собачкой» под названием «Очи черные» с Марчелло Мастрояни в главной роли, такая получилась разлюли-малина, что правдолюб, когда посмотрел, едва сдержался, чтобы не наговорить доброму Никитону гадостей. И если за свои лучшие фильмы Михалков ничего стоящего не удостоился, то тут, в Каннах, слащавый Марчелло отхватил приз за лучшую мужскую роль и даже номинировался на Оскара. Вот почему так-то?

А Гран-при тех Канн получил грузинский неореалист Абуладзе за откровенно политизированный антисталинский фильм «Покаяние», который Люблянская назвала стратегическим шедевром мирового значения, направленным против тех, кто пытается нам выкопать из-под земли проклятый сталинизм. Смелея с каждым днем, Элеонора Оскаровна уже и Михалкова покусывала, даром что он Никита Сергеевич, в точности как любимый ею творец «оттепели», она дала ему определение «советский барин», на что Незримов ехидно щурился: а ведь точно, что-то барское стало светиться в Никитоне, особенно после роли у Рязанова в «Жестоком романсе», он так вжился в образ циничного и барственного Паратова, что паратовское вселилось в него самого. Попробуй покритикуй, раздавит как блоху!

Так вот, «Зеркало для героя». Пришли в «Октябрь» поглазеть, что за самоцвет на Урале выкопал советский барин, не очень-то надеялись, а оказалось — настоящий шедевр, не то что дешевая абуладзевская агитка. Незримов с самого начала влюбился в Сергея Колтакова, исполнившего главную роль. До этого он видел его недавно в замечательном телесериале Вити Титова по горьковскому «Климу Самгину», и там тоже запомнился, но здесь... В какой-то миг потомок богов даже усомнился, правильно ли он взял Леню Филатова на роль Эстебана, не стоило ли приглядеться к Колтакову? Премьера закончилась поздно, но до полуночи зрители заваливали молодого режиссера вопросами, и тот охотно отвечал. Захотелось познакомиться с ним, и Михалков охотно их свел:

— Володя, познакомься...

— Эол Федорович! Какая честь для меня!

Хотиненко пламенел от свалившегося успеха, но еще явно не вошел в киношную элиту, смущался и оттого то и дело громко хохотал.

— Я очень рад появлению такого сильного режиссера, — похвалил его Незримов. — Всегда искренне рад новым реальным конкурентам.

— Спасибо, Эол Федорович, огромное вам спасибо! Скажите, а правда, что вы были при Тарковском, когда тот умирал?

— За два дня.

— Скажите, а какие он вам предсмертные слова говорил?

— Сказал, что смерти нет, а есть Россия. В которую мы все снова попадаем после ухода из жизни. Еще раз поздравляю вас, Володя, буду впредь с жадностью следить за вашими новыми работами.

А Люблянская вскоре сильно покусала Володю: увидела в «Зеркале для героя» скрытое отбеливание сталинской эпохи, мол, люди себе живут и живут как ни в чем не бывало, а в то время советскими людьми постоянно владело лишь одно: черный и липкий, как смола, страх.

Зато как она вознесла до небес рязановскую «Забытую мелодию для флейты»! «Рельефно раскрыты еще недавно втаптываемые сапожищем темы: бюрократизм номенклатуры, мистика, скудный быт советского человека... И, товарищи, секс. Да, да, тот самый секс, которого, как известно со слов одной затхлой администраторши, у нас в советской стране нет». Посмотрев «Забытую мелодию для флейты», Незримов так и ляпнул Рязанову в глаза:

— Клоунада!

— Клоунада? — опешил тот, только что наглотавшись стаканами похвальбы.

— Эх, Эльдар, — продолжил Эол Федорович, — ты, который снял «Карнавальную ночь», «Гусарскую балладу», «Берегись автомобиля», «Зигзаг удачи», «Жестокий романс», наконец, и тут... такая... такое фиглярство!

— Ишь ты, ёж ты! — возмутился Эльдар Александрович. — Просто ты привык отворачиваться от наших социальных проблем. Катись-ка ты в свою Испанию!

И отныне Эол для Эльдара стал тем же, что Маринеско или Покрышкин для Гитлера.

А особенно ему было противно, что в этой «Флейте» главную роль играл Леня Филатов, его Эстебан Эль Русо. Так и хотелось с ним тоже разругаться вдребезги. И взять Колтакова. Да, увы, материал фильма уже отснят больше чем на половину.

Итак, до осени продолжали снимать куски про войну, когда испанским детдомовцам, эвакуированным под Саратов, пришлось познать недоедание, а порой и настоящий голод.

Черно-белое. Повзрослевший Эстебан поступает в летное училище, потом становится летчиком в гражданской авиации, летает по всему Советскому Союзу. И мечтает об Испании.

Пока съемки шли в стране, охваченной горбачевской перестроечной горячкой, пару раз повидались с Толиком, ездили к нему на выпускной. Он уже снова катался на коньках, теперь под пристальным наблюдением врачей. Славный паренек, жалко, что так и не стал для них по-настоящему сыном.