Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 127)
— И когда же у вас свадьба? — спросил Незримов.
— Мы еще пока не подавали, — ответила Лиза Гордеева. — Сначала надо кое-что уладить, деньжонок подкопить. У нас пока маловато.
Никто не бросился предлагать свои сбережения для покрытия предстоящей свадьбы. А Незримов даже сказал:
— Это похвально. На собственную свадьбу жених должен сам заработать.
— Я и собираюсь, — с хмурой важностью произнес Платоша.
— А мы с Сашей разводимся, — вдруг ненадолго перевела стрелки Надя, на что Гоша пронзительно захлопал ресницами, а Ньегес закашлялся.
— Окончательно? — спросила Виктория Тимофеевна.
— А что уж...
— Может, еще передумаете? — предложил Валерий Федорович.
Вот ведь тесть и теща у меня люди простые, подумал потомок богов.
— Да что вы все женитесь, разводитесь, ругаетесь! — возмутился Толик. — Жить надо с любовью. И все очень просто.
— Вообще-то малышня молчит, когда разговаривают взрослые, — заметил Лановой.
— Давайте об искусстве, — предложила Лиза. — Вот как вы считате, «Служебный роман» хороший фильм? По-моему, «Берегись автомобиля» лучше. А режиссер один и тот же.
И все ухватились за спасительную нить разговоров о кино, о книгах, о музыке, заставили Марту спеть таривердиевскую «Сердцем согрей», и в общем как-то удалось обойти все Сциллы и Харибды, навороченные незримовским прошлым. Говорили об альманахе «Метрополь», приехавший пьяный Высоцкий сказал, что это ничего особенного, а шумиху поднимают. Недавно Володя записывал свой новый радиоспектакль по блоковской «Незнакомке», встретился там на радио с Мартой, записывавшей детские сказки, и признался в любви к ее голосу, но Ёлкин может не переживать, он влюблен только в голос. А на Таганке он сейчас осваивал роль Свидригайлова, и все ахали: ах, как интересно! А Марта Валерьевна вдруг сердито сказала, что хуже играть Гамлета, чем Володя, невозможно.
— Не шутишь? — удивился Высоцкий.
— Не шучу, — ответила она. — Я вообще вашу Поганку не люблю. В ваших спектаклях есть что-то непристойное. Даже не могу объяснить... Один человек сказал мне, что в этом доме, где теперь ваш театр, в семнадцатом году Землячка пытала и мучила пленных юнкеров. В подвале.
— И что же из этого следует? — закипал злобой Володя.
— Так, ничего... Джинса, кооператив, иномарка и билет на Таганку — джентльменский набор нынешнего советского буржуя. А если честно, я вообще не люблю театр.
— Понятно, — буркнул Высоцкий, обиделся и ушел, хлопнув дверью.
— Ну ты даешь! — засмеялся Незримов. — Молодец, Марта Апрельевна! Как же я всегда мечтал произнести такие же слова. И про Поганку, и вообще про то, что сейчас начали насаждать в театрах. Любимов возрождает традиции театров типа в «Двенадцати стульях»... Как там он назывался?
— Театр Колумба, — напомнила Марта.
— Зачем же вы обидели? — возмутилась Платошина невеста. — И кого! Самого Высоцкого!
— Да он мне сам говорил, что надоела Таганка, — заметил Лановой. — Выпьем за откровенную Марту!
В первый день нового года по телику показывали «Обыкновенное чудо» Марка Захарова, где блистательно играли и Леонов, и Янковский, и Купченко, а Незримов задумался: не переключиться ли ему на телесериалы: можно не зависеть от кинотеатров, сразу миллионы зрителей. Эх, забацать что-нибудь типа «Семнадцати мгновений весны» — и на тебе, всенародная любовь обеспечена!
Вдруг вызвал к себе Ермаш, он думал, речь пойдет наконец о Гагарине, но оказалось, о предстоящей Московской Олимпиаде: надо что-то спортивное замутить.
— Про Стрельцова, — мигом откликнулся потомок богов.
— Про Эдика, что ли? Это негатив, а надо позитив, — возразил киношный монарх. — Хотя я сам сильно переживал тогда за Эдика. И эта история с якобы изнасилованием, весьма туманная и сомнительная...
— Показать самодурство Хрущева, — подначивал Незримов. — На чемпионате мира в Швеции, если бы играл Стрельцов, наша сборная вполне могла стать чемпионами. А Хрущ, сволочь, потребовал казнить, засадил величайшего русского футболиста в тюрягу. О, и название можно: «Утро стрелецкой казни».
— Хорошее, — улыбнулся Ермаш Тимофеевич. — Но все равно непрохонже. До сих пор считают, что Эдик хотел, как Пушкаш, сбежать за бугор.
— Да чушь собачья! Стрельцов — русский Пеле. И он не хотел бы стать итальянским или, как Пушкаш, испанским.
— Кстати, твой-то испанец не намылился в свою Испанию?
— А если бы и намылился? Что плохого? Ведь он испанец стопроцентный, мать и отец его в испанской земле лежат. Отпускаем же евреев.
— Ну, брат, нас с тобой за такое по головке не погладят. А про Стрельцова забудь.
— В таком случае и не хочу ничего снимать к Олимпиаде.
— И дурак! Деньгами бы завалили. Подумай еще хорошенечко.
Посередке между днями рождения Марты и Толика за спиной у Пушкина состоялась премьера «Лица человеческого» с финалом не таким, как у Беляева. Эллен в исполнении Купченко вернулась к Антонио, которого играл ее муж Лановой, и он спросил:
— Забыла что-то?
— Да, забыла, — ответила она с ясной улыбкой и добавила: — Самое главное.
Зрители восприняли картину на ура, стоя рукоплескали, хотя кто-то и крикнул гневно:
— У Беляева не так!
Фильм пошел по стране, собирая неплохую кассу, но по итогам года все равно проиграл многим другим лентам. Лидером стала пугачевская «Женщина, которая поет», и Незримов злобно переделал на «которая дает», за что Марта поругалась с ним, ей нравилась эта рыжая Алла с очаровательным сквозняком между двумя верхними передними зубами.
— Но фильмешник-то дрянной! — злился Эол. — Режиссеришка бездарнейший, одна его «Стоянка поезда» чего стоит. И жена глупая.
Орлов и Будницкая жили тоже на даче во Внукове, иногда встречались с Незримовыми, вежливо здоровались, но Эол всякий раз потом морщился. Он ненавидел и не прощал бездарность, ставил ее наравне с предательством и преступлением: бездари предают искусство и воруют зрительское внимание. А тут, нате-здрасьте, пятьдесят пять миллионов посмотревших «Женщину» против каких-то восемнадцати, удостоивших его «Лицо», — ну как так! Ведь его фильм произведение искусства, а у Сашки Орлова — жалкая кустарщина, все на одной певице держится. Обидно до слез! А «Пять вечеров», гениальнейший фильм Никиты Михалкова, который Незримов поставил выше всех своих лент, собрал даже меньше «Лица человеческого». Где справедливость, Господи?!
Какой тебе Господи, Ёлфёч, ты же не веришь ни в какого Бога. Не верю? А почему не верю? Собственно говоря... Может, и верю. Но если Бог есть, то Он как-то уж очень и очень далек от страданий человеческих. «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж...» — кто написал? Великий Шекспир, смертельно раненный несправедливостями мира. Где это, милая? Какой сонет? Шестьдесят шестой? А переведи мне в точности, а не как у Маршака. «Tired with all these for restfull death I cry» — «Уставший от всего этого, взываю я к смерти, несущей отдых». Но слово «tired» уходит корнями во французское «tirer» — стрелять, и можно даже сильнее сказать: не «уставший», а «расстрелянный всем этим». И дальше перечисляется «все это». «As to behold desert a beggar born» — «Наблюдать достойнейшего, рожденного в нищете». «And needy nothing trimmed in jollity» — «И алчное ничтожество, утопающее в радости». Как сильно, милая! Алчное ничтожество! Алчное и подавляющее. Лидеры проката, а сами — говно! Дальше? «And purest faith unhappily forsworn» — «И чистейшую веру в страшном поругании». «And gilded honor shamefully misplaced» — «И позолоченную фальшь, постыдно поставленную не на свое место». Тоже сильно. Как много этой позолоченной фальши. И она процветает! «And maiden virtue rudely strumpeted» — «И девичью честь грубо оскверненной». «And right perfection wrongfully disgraced» — «И истинное совершенство злостно изуродованным». Как точно, Марточка! Кругом дьявол старается руками людей изуродовать совершенство. Так-так? «And strength by limping sway disabled» — «И силу, которая слабыми властителями обессилена». Очень сильно сказано! «And art made tongue-tired by authority» — «И искусство, которое властители дум лишили языка». Ох, как здорово, как точно! «And folly doctor-like controlling skill» — «И мнимую ученость в качестве законодателя мод». «And simple truth miscalled simplicity» — «И простую истину, названную глупостью». Да, я всегда за простые истины, а этого никому не надо. «And captive good attending captain ill» — а это как понимать? «И уязвимое добро в услужении у успешного зла» — примерно так, хотя очень трудно точно перевести такие сильнейшие строчки. Ну-ка, я сам прочту, своими глазами. М-да... Что ни строка — стрела летящая. И конец? «Tired with all these, from these would I be gone, save that, to die, I live my love alone» — «Изнуренный всем этим, от всего этого хочу бежать, но если умру, любовь моя останется в одиночестве».
— Любовь моя — это ты. Не будь тебя, я тоже задумался бы о смерти.
— Да что ты, Ветерок! Мы так благополучно живем. Грех жаловаться.
— А бездарность всюду процветает.
В мае того 1979 года на «Мосфильме» устроили закрытый показ нового фильма Тарковского «Сталкер».
— Нудятина! Нахватался у Антониони! Непомерно затянуто! — галдели многие.
Незримов молчал.
— Ну что ты молчишь? — толкнула его жена.
— Не знаю, что тут и скажешь-то, — отозвался он. — И впрямь многие куски затянуты. Алиса Фрейндлих катается и вопит точь-в-точь как Кабирия на высоком обрыве, когда ее грабит очередной жених. И антониониевщина просвечивает. Но при всем этом какое сильное кино!