Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 129)

— Пуркуа па? У тебя не хуже получится.

— «Не хуже»! Да в сто раз лучше! Вот бы серий шесть о Гагарине!

А потом состоялась премьера меньшовской «Золушки» — «Москва слезам не верит» в относительно новом кинотеатре «Звездный» неподалеку от ВДНХ и Аллеи космонавтов, над которой взмывает в небо сабля с ракетой наверху.

— Первая серия еще ничего, но вторая никуда не годится, — сказал Незримов Володе Меньшову как старший младшему. — Баталов вообще отвратителен: самовлюбленный, смазливый — фу!

И это среди общего щебетания восторженных киноптиц.

— Ничего другого от вас и не ждал, Эол Федорович, — снисходительно улыбался своей широкой и доброй улыбкой Володя.

— Ну вот, видишь, сам все понимаешь, — пожал горячую руку своей холодной Незримов, чувствуя себя призраком искусства в балагане второсортности.

И конечно же разругались вдрызг! Марта доказывала, что такое кино имеет право на существование, что оно доброе.

— А мое что, злое?

— Тоже доброе, но не всегда оно... как бы сказать... народное.

— Простонародное, ты хочешь сказать?

— Может, и так. Но оно тоже необходимо зрителю.

— Как «Кубанские казаки»! Нет уж, увольте, драгоценная. Эол Незримов до простонародного не скатится.

— Да я и не призываю тебя. Ты, конечно, выше, но зря ты так Володю мордой об стол. Что ты за человек колючий, одно слово — Ёлкин! У тебя вообще друзей не останется.

— В искусстве нет друзей, есть только равные, — ледяно припечатал потомок богов.

В Толике его бесило, что тот ни в грош не ставил его фильмы. Ничего, дорастет, говорила Марта. Но вот приёмыш ходит и громко поет:

— Пора-пора-порадуемся на своем веку! — Это после того, как по ящику прямо в день рождения Незримова впервые показали «Д’Артаньян и три мушкетера» Юнгвальда-Хилькевича с Мишей Боярским в главной роли и с этой залихватской песней, которую никак нельзя не петь по двадцать раз в день, назло приемному родителю.

— Хватит, Толичек, ты же видишь, что Эол Федорович сердится.

— А что такого-то? Я хочу под эту песню номер сделать. Татьяна Анатольевна сказала, чтобы мы сами себе музыку подобрали. Весной же выступления.

Новый год встречали по-родственному — кроме родителей Марты, приехали со своими мужьями и детьми Эоловы сестры, Эллада и Елена, а ящик выдал еще один телешедевр, марк-захаровского «Мюнхгаузена» в блистательном исполнении Янковского, с искрометным Броневым и неожиданно тонкой и нежной Кореневой, в жизни вульгарной и грубой. В «Муравейнике» она с Мироновым в пенной ванне купалась, а тут играла жену Мюнхгаузена, Марту, что конечно же вызвало сравнения:

— Ветерок, ты у меня настоящий Мюнхгаузен, выдумщик, режиссер, а я при тебе, как эта Марта.

Но на сей раз Незримова по-настоящему разозлили сестрички, спасибо, что приперлись. Начали расхваливать Захарова с Янковским, Юнгвальд-Хилькевича с Боярским, Говорухина с Высоцким, сюда же вплели и Лиознову с Тихоновым–Штирлицем. А про фильмы родного брата эдак скользячкой, мол, и ты тоже у нас молодец. Неужели «Пуля», «Не ждали», «Бородинский хлеб», «Голод», «Страшный портрет», «Муравейник», «Лицо человеческое» хуже? Лучше. Но не народное, не простонародное, не полюбленное массами, не избалованное кассами. С этим надо или смириться, или не быть. Он едва не сорвался, еле дотерпел, покуда закудахтают о чем-то другом, и отыгрался на вторжении в Афганистан, случившемся опять-таки не когда-нибудь, а именно в его день рождения, 25 декабря 1979 года.

— Мы никогда не побеждали, если вторгались первыми! — кипятился потомок богов. — Тухачевскому в Польше наваляли. Я думал о Брежневе, что он умнее. За каким хреном нам этот Афганистан? Англичане сто лет не могли его завоевать.

— Ёлочкин, ну что ты такой злой? Новый год празднуем, а у тебя настроение хуже некуда.

— А чему веселиться? Я вам не женщина, которая поет. И не мушкетер из подворотни.

— Перестань. Помнишь, как твой последний фильм-то называется? Верни себе лицо человеческое.

Ему захотелось встать и влепить пощечину в это ее вполне человеческое лицо. И он встал:

— Можно пригласить тебя на танец?

— Вот, другое дело.

И они стали танцевать, и все тоже. Он спросил:

— А у меня что, нечеловеческое?

— Прости, Ветерок, но в последнее время очень часто.

— Я задумаюсь.

С Данелией Незримов конечно же давно был знаком, вместе и в Болшеве отдыхали-работали, но после премьеры «Осеннего марафона» они особенно подружились. Эол Федорович старался вернуть себе лицо человеческое, дружить, а не только брякать во все рожи правду-матку. Данелия того же, 1930 года рождения, ровно на четыре месяца старше, 25 августа.

— Ну что, Гия, нам с тобой в этом году по полтиннику. Ты мой самый любимый режиссер, если честно. Хотел бы я снимать такое же кино, как ты.

— Спасибо, Ёл! А я, если честно, смотрел некоторые твои фильмы и думал: елки-палки, почему это не я снял?

— Серьезно? И я про некоторые твои!

— А ты чего сейчас намерен снимать?

— Ничего.

— Вот и я ничего!

— Давай ничего не будем больше снимать?

— Давай! «Да будет проклят правды свет, когда посредственности хладной, завистливой, к соблазну жадной он угождает праздно! Нет!..»

Накануне очередного дня рождения Марты ходили еще на премьеру рязановского «Гаража», о котором все только и жужжали: смело, остро, антисоветско. Незримов высказался иначе: мелко, суетно, неостроумно. А самому Эльдару:

— «Берегись автомобиля» разве не ты снял?

И Арфа потом конечно же укоряла:

— Кончай портить отношения с людьми!

Все в их жизни как-то незримо и неостановимо, хотя и медленно, двигалось куда-то в овраг. Они спорили по любому поводу. Он ругал Брежнева за Афганистан, она хвалила: молодец, не дал там разгуляться американцам. Ей с Толиком нравились «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» Масленникова, а ему нет. И Толик чаще оказывался на ее стороне, а не на его. На детских соревнованиях он выступил с номером «Мушкетер» — «пора-пора-порадуемся на своем веку», — занял второе место, утер нос приемному отцу. Ни в одном фильме Незримова и нет такой песни, чтобы десятилетний паренек мог под нее станцевать на льду. Потомок богов только радовался успеху приёмыша. Но когда тот восторгался «Экипажем» Митты, режиссер решил это пресечь:

— Понимаешь, Толик, надо с детства воспитывать в себе вкус. Это кино плохое, лживое. Конечно, показан героизм, но нельзя такими трюками обманывать зрителя.

— Ветерок, ему еще рано...

— Десять лет парню! Какое рано! Я в свои десять лет...

— Ну так то ты!

— Да не ссорьтесь! Если папа говорит, что плохое, я согласен. Мне только понравилось, как там огонь жег.

Ненависть Незримова к фильму Митты разжигало и еще одно обстоятельство: он узнал, что Мостовой, посадивший много лет назад самолет на поверхность Невы, оказывается, работает в аэропорту Внуково, Эол вновь подавал заявку на создание фильма о той непревзойденной посадке и вновь получил отказ: «Дорогостоящая затея». Митте, значит, можно снимать эту лживопись, фильм-катастрофу с огромным бюджетом, а Незримову ни про Гагарина, ни про Мостового!

Но новые, настоящие удары ждали беднягу Эола впереди.

Вскоре после просмотра «Экипажа» Толику стало плохо в школе, срочно доставили в больницу. Помнится, их когда-то предупреждали, что у него не вполне здоровое сердце, но за все время это проявлялось лишь иногда — внезапно бледнел, под глазами темнело, начинал учащенно дышать, а спросишь — в горячей ванне пересидел, на фигурке перетренировался, уроки сложные задали, переутомился. Проходило и забывалось. А тут — порок сердца, нужно срочное лечение. И Незримов повез Толика в Ленинград, к Шипову. Тот подтвердил: стеноз легочной артерии; удивительно, как раньше не наблюдалось сильных проявлений, видать, мальчишка терпеливый, боялся, что скажут больной и возвратят в детдом.

— Родители пьющие были?

— Пьющие. По пьянке отец мать убил, сейчас в тюряге.

— Ясная картина. Никаких нагрузок. Фигурное катание отменяется. И скорее всего, навсегда.

— Да вы что, Григорий Терентьевич! Для него это главное дело в жизни. Я же его и приучил к конькам.

— Увы. Оставляйте его у нас, будем готовить к операции.

— То есть без операции никак?

— О чем вы, малюсенький! Но не беспокойтесь, стеноз надклапанный, я иссеку пораженную часть сосудистой стенки, поставлю заплаточку из перикарда, и он быстро встанет на ноги. Но не на коньки. Полностью исключено.

Теперь, пока Толик лежал у Шипова, приходилось им на субботу и воскресенье мотаться в Ленинград. Страх, что операция может оказаться со смертельным исходом, Незримов старался погасить авторитетом Терентьевича, сделавшего уже десятки, если не сотни таких хирургических вмешательств.

На очередной годовщине их свадьбы с Арфой Толик на сей раз не присутствовал, его готовили к операции, а друг Саша, сияя, как андалузское солнце, объявил, что его отпускают в Испанию и он намерен там остаться на постоянное жительство.

— Наталия написала мне, что ждет с нетерпением, — пел он и готов был плясать фламенко.