Александр Сегень – Альпийские снега (страница 95)

— Не хотим пить за польскую фальшивую дружбу? — спросил Андрей Васильевич.

— У меня даже квас в горле застрянет, — ответил Павел Иванович, подавляя в себе ненависть и презрение к этим якобы братьям-славянам, пусть они даже самые что ни на есть рабочие и колхозники. Какой огромный кусок хлеба, вместо того чтобы отдать русскому солдату, пришлось выделить этим вертихвостам, зная, что никогда от них не получим благодарности. Стыдно смотреть, как они толпятся у русского стола, не забывая о своем традиционном гоноре, а все равно есть в них что-то жалкое. И Повелеваныч повторил шутку: — А что они пели-то? Хор испуганных поляков, которых Иван Сусанин завел в лес дремучий?

— Оно самое, — засмеялся Андрей Васильевич, коему тоже пришлось в свое время отрывать для шляхтичей кусок от родного военно-промышленного пирога. Армия Андерса через Иран переправилась в Европу и там воевала за англичан, отличилась в битве при Монте-Кассино, потеряв в ней убитыми аж целых три тысячи человек, а всем участникам украсили грудь огромными орденскими крестами. Зато под Сталинградом не полегли в ненавистную русскую землю...

Обласкав ляхов, тамада наконец-то оторвался от них и, глядя, как они с неохотой уходят от стола президиума, продолжил заикаться:

— Тэ-товарищи, сегодня среди нас нет нашего дорогого всесоюзного стэ-старосты Михаила Ивановича Калинина, который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье.

— А что с ним? — спросил Драчёв у Карпоносова, будто не зная, и на сей раз тот тоже отшутился:

— Рыжиков переел.

— И я предлагаю, — продолжал зануда-тамада, — выпить за пошатнувшееся здоровье одного из славных пэ-представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, председателя Пэ-президиума Верховного Совета СССР...

Тут Сталин будто вынырнул из волны своего польского умиления и громко добавил:

— За нашего президента, за Михаила Ивановича Калинина!

— Президента... — сердито фыркнул Хрулёв, и не надо объяснять, что он имел в виду. Мол, как в США Рузвельт, тоже больной. Но Рузвельт, несмотря на свой недуг, в течение всей войны активно работал на посту руководителя государства, всего себя отдавал служению своей американской родине и даже изображал из себя искреннего друга СССР. Что не мешало ему, когда работы над созданием ядерного оружия приблизились к успеху, выступить с предложением бомбить те города Германии, к которым приближается Красная армия, мол, двух зайцев убьем — и немцев, и русских, ибо когда они вступят в город, их будет встречать смертоносная радиация.

Но Рузвельт умер, а Калинин пока жив, еще только подозревают у него рак кишечника. И Михаил Иванович, болея всю войну, меньше принес пользы советскому народу, чем Рузвельт американскому. Его использовали как человека-подпись, чтобы не брать на себя ответственность, все документы несли к нему визировать. Умрет — с него и взятки гладки. Всесоюзный староста... Он что, Минин? Нет, конечно. Кто-то охотно, кто-то равнодушно выпил за человека-подпись, а воскресший Иосиф Виссарионович, перехватив у тамады его обязанности, продолжил, бодрым голосом меняя унылую тональность, заданную Молотовым:

— Товарищи! Президент — это, конечно, хорошо, но я хочу сказать, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. Давайте выпьем за здоровье министра иностранных дел — наркома Молотова. За нашего Вячеслава!

— А в пересчете на самолеты? — донеслось до ушей Драчёва с той стороны, где сидел Фалалеев. Архангел Федор пребывал явно в озорном расположении духа.

Повелеваныч посмотрел на него и подмигнул другу.

Во время Сталинградской битвы Федор Яковлевич выступал главным представителем СССР на переговорах по вопросам создания «Нормандии–Неман» и потом взял шефство над этим боевым формированием, постоянно держал связь с Павлом Ивановичем, делал все, чтобы облегчить ему задачи по обеспечению французских летчиков всем необходимым.

Однако сколько французов сражалось за нас и сколько против, несопоставимо. Против нас тысячи: и легион добровольцев по борьбе с большевизмом, и отдельные отряды в составе вермахта, и французская дивизия СС «Шарлемань», целым составом воевавшая на Восточном фронте, а в Берлине с остервенением защищавшая Рейхстаг; за нас — девяносто шесть летчиков и механиков «Нормандии–Неман», героические французские асы сбили около трехсот немецких самолетов, сорок два француза погибли, но все они хоть немного, но спасли честь Франции, постелившейся под Гитлера. Стоило бы позвать сюда сегодня командира «Нормандии–Неман» бригадного генерала авиации Пьера Пуйяда.

И уж никак не поляков, а монголов следовало чествовать третьим тостом, вот уж кто проявил настоящую дружбу, не выставляя никаких условий. Почему не доставили в спешном порядке маршала Чойбалсана? Нужно не в Европе и Америке друзей искать, а в Монголии, Китае, Корее, стать во главе Востока, а не на задворках Европы исполнять все ее капризы, постоянно прощая вероломство и предательство. Почему наши цари и вожди этого не понимали и не понимают? Александр Невский понимал, но о его правильной политике забыли. Даже, казалось бы, мудрый Сталин с надеждой смотрит не туда, откуда солнце восходит, а туда, где оно садится в волны Атлантики. И нарком иностранных дел у нас тоже западник. Чего стоит одно это чествование поляков, не принесших и сотой доли того, что дали нам для великой Победы те же монголы. Ладно, хватит о поляках, забыли. К тому же на сцену выходят следующие действующие лица спектакля.

— Предлагаю поднять бокалы за заслуги командующих войсками Красной армии в годы Великой Отечественной войны, — произнес Сталин. — И прежде всего я хочу назвать командующего Первым Белорусским фронтом маршала Жукова, напомнить о заслугах полководца при защите Москвы, во время обороны Ленинграда. Именно маршал Жуков стал освободителем Варшавы...

Тьфу ты! Дались им эта Варшава, эта Польша! Жуков вместе с Коневым и Чуйковым Берлин взял! Хоть у главного интенданта РККА с Георгием Константиновичем свои счеты, огромного значения маршала для великой Победы Драчёв ни при каком раскладе отрицать не станет.

Сталин словно услышал посланное в космос Повелеванычем негодование, подавился своей Варшавой, закашлялся, начал испуганно запивать Польшу водицей, а вместо него снова заговорил Молотов:

— Все помнят, что под руководством мэ-маршала Жукова наши войска вошли победителями в Берлин. За здоровье маршала Жукова!

Тут все застолье взорвалось дружной овацией, она понеслась под своды Георгиевского зала, как эхо к заснеженным вершинам гор. Драчёв невольно посмотрел вверх, увидел эти белоснежные вершины и понял, что он скажет, доведись ему произносить тост. Хотя вряд ли ему дадут слово. Спасибо, если произнесут здравицу в честь начальника тыла, может, тогда и про него невзначай вспомнят. Но за Жукова он обязательно поднимет бокал с белым квасом и прокричит вместе со всеми: «Ур-р-ра-а-а-а!»

— Вы бы, генерал-лейтенант, не очень напивались, — с доброй издевкой посоветовал ему Хрулёв. — Нам с вами еще Парад Победы готовить. Особенно вам. Придумали, где будете недостающие немецкие знамена раздобывать?

— Известно где, в музеях, — орлом глянул на него Повелеваныч. — Кто их там отличит, нынешние они или исторические?

— А ведь и впрямь, — удовлетворился ответом Андрей Васильевич. — Ну у вас и голова!

— Можно было бы, конечно, Жукова попросить, чтобы он провел еще одну наступательную операцию, дошел от Берлина до Парижа, тогда бы и набрали себе знамен выше крыши, — пустился в рассуждения главный интендант. — Но мне тут диктор Левитан говорил, что народ очень недоволен был, почему никак не объявляют Победу.

— Левитан? — заинтересовался Карпоносов, выпив за Жукова и жуя расстегай с семгой.

— Да, Юрий Борисович Левитан, — кивнул Драчёв, тоже налегая на закуску, благо нехватки ее на столах не наблюдалось. — Читали, как Суворов ответил, когда ему наши генералы стали жаловаться, что австрийцы воюют мало, а все знамена себе захватывают?

— Если честно, то нет, — признался Арон Гершович. — У меня как-то вообще на книги времени не хватает.

— А у меня всюду есть связи, мне время в тройной порции выдают, могу найти для чтения, — подбоченился Повелеваныч. — Суворов ответил: «Оставьте им знамена, мы себе еще в бою раздобудем, а им-то, бедным, где взять?»

— Так и сказал? — воскликнул Карпоносов и от души рассмеялся.

— Вот это еще попробуйте, — посоветовал ему Драчёв.

— Это что? — заинтересовался начальник тыла.

— Шемая каспийская копченая, — ответил Повелеваныч, гордясь всем, что он сумел обеспечить к столу победителей: икрой зернистой и паюсной, заливной севрюгой, керченской селедкой, тамбовской ветчиной, салатами «Оливье» и «Весна», нельмой в белом вине, каспийской шемаей. — Попробуйте ростбиф. Ни за что не догадаетесь, из какого он мяса.

— Неужели из азовского крокодила? — вскинул брови Хрулёв.

— Нет, — оценив шутку, улыбнулся Драчёв. — Из дзерена.

— Из кого?!

— Дзерен, монгольская антилопа, Чойбалсан прислал специально к сегодняшнему застолью. Повар Протопопов отменно приготовил, устранил жесткость.

— Это который масляный Мавзолей сделал?

— Он самый.

Тридцатилетний Сергей Протопопов считался лучшим шеф-поваром Москвы, с восемнадцати лет руководил рестораном для партийной элиты, носившим скромное определение «Столовая № 21». Однажды искусно вырезал из огромного куска сливочного масла Мавзолей Ленина и украсил им витрину. Тогда как раз только что деревянный заменили на каменный. Даже елочки вылепил из масла, смешав его с измельченным шпинатом. Естественно, нагрянули хинц унд кунц, хотели привлечь за контрреволюцию, но партийная элита заступилась, не дала в обиду искусного повара. История сливочного Мавзолея могла стать трагической, а превратилась в анекдот.