Александр Сегень – Альпийские снега (страница 8)
В июле-августе интендантское управление располагалось к востоку от Киева, в Броварах. Здесь, работая по восемнадцать–двадцать часов в сутки и постоянно недосыпая, Драчёв обеспечивал снабжение наших войск в сражении под Уманью, чудовищной катастрофе, во время которой немцы нанесли сокрушительное поражение и только в плен взяли полмиллиона солдат и офицеров! Таким же провалом закончилась и оборона Киева, 19 сентября в столицу Древней Руси вошли немцы, интендантское управление срочно переместилось на сто километров к востоку, в Прилуки, четыре армии и штаб фронта оказались в окружении. Командующий Юго-Западным фронтом Кирпонос и начальник штаба Тупиков погибли, героически сражаясь. Две недели второй половины сентября управление располагалось в Ахтырке, между Полтавой и Харьковом.
Драчёв выходил из окружения вместе с начальником оперативного управления генерал-майором Баграмяном, с которым подружился еще с начала войны, под Дубно. Как и с командующим ВВС Юго-Западного направления генералом авиации Фалалеевым.
В первую неделю октября интендантское управление Юго-Западного фронта оказалось за Харьковом, в Чугуеве, и уже оттуда Драчёва выдернули в Москву.
Как сильно билось сердце, жаждущее увидеть своих дорогих — жену Марусю и двух дочек! И вот наконец Чистые пруды, ставший уже родным Потаповский переулок, дом 9/11...
До революции он назывался Большим Успенским, в честь барочного храма Успения Богородицы, построенного крепостным архитектором Петром Потаповым еще при Петре I. При советской власти переулок переименовали в Потаповский, а в 1928 году на углу Потаповского переулка и Покровки по проекту архитектора Константина Аполлонова построили комплекс жилых зданий кооператива «Военный строитель». Дом в стиле конструктивизма, снаружи ничем не примечательный, даже можно сказать унылый, но квартиры добротные, удобные, и селились здесь люди заметные, не абы кто. Впрочем, уводили этих заметных людей незаметно и многих увели навсегда в эпоху всевластия Ягоды и Ежова. И освобождались квартиры, освобождались...
Хорошо, что семья Драчёвых вселилась в одну из освободившихся квартир во времена иные, когда Лаврентий Берия кровавой карусели своих предшественников сильно сбавил обороты. И уже спокойнее спали по ночам обитатели дома.
Драчёв нажал на звонок. Только бы их еще не эвакуировали! Массовой эвакуации населения столицы еще не объявляли, но семьи руководящего состава вооруженных сил уже потихоньку уезжали, о чем Мария сообщила ему в последнем телефонном разговоре, когда он звонил из Чугуева.
В квартире тупо сидела тишина. Он еще раз нажал на звонок и держал долго, секунд пятнадцать. Тишина даже не подумала пошевелиться. Подождав немного, он сердито звякнул в последний раз и стал доставать ключи. Коробка с тортом «Наполеон» вмиг стала тяжелой. Он купил торт по пути в «Национале», где еще продавалось эдакое, поскольку там жили зарубежные лидеры антифашистского движения.
Пустота квартиры встретила его холодно и недружелюбно. На рамке парадного зеркала — записка красным карандашом: «Если ты вдруг приехал, нас эвакуировали сегодня по личному распоряжению Хрулёва. Ищи нас в Куйбышеве. М. и девочки». И дата. Вчерашняя! Ему всего одного дня не хватило, чтобы увидеться с ними. Опять вмешалась противная ирония судьбы, какой подлец только придумал ее!
Проклятый сорок первый! Миллионы людей несчастливы. Те, кто не лежит в земле сырой, оплакивают погибших. Миллионы людей в разлуке с любимыми, ненаглядными, самыми родными во Вселенной.
С июня Павел Иванович не виделся с женой и дочками, четыре месяца, никогда еще не бывало столь долгой разлуки. И угораздило же их именно вчера эвакуироваться!
Он стал ходить по квартире и чисто по интендантской привычке инспектировать, что осталось из имущества. За годы его работы в сфере снабжения не очень-то много они нажили. Зная, что по пятам за работниками его службы въедливой старухой ходит недобрая слава, он старался жить скромно, не покупать лишних вещей, и бедная жена то и дело, и чаще всего незаслуженно, слышала от него:
— Ты что, барахольщица? Хочешь, чтобы о нас говорили?
Бывало, даже от премий отказывался Павел Иванович, лишь бы не заподозрили, будто он нечист на руку. И тогда Мария Павловна не то с восхищением, не то с упреком говорила ему:
— Ну ты, Паша, индивидуум!
А младшая дочка Гелечка с усмешкой спрашивала:
— Он что, из Индии у нас?
— Почему это я из Индии?
— Так мама же сказала, что ты индивидуй.
Старший унтер-офицер Драчёв прибыл из Франции в Петроград осенью 1917 года, вскоре после свершения Великой Октябрьской социалистической революции, и в середине ноября оказался в Перми, в 123-м запасном пехотном полку, где его, как наилучшего грамотея, определили старшим писарем.
Власть в Перми принадлежала эсерам и меньшевикам, а Павел Иванович еще во Франции определился: он — с большевиками. Недоумевал и злился, что местные большевики мирятся с так называемым умеренно социалистическим порядком.
Все внезапно перевернулось, когда объединившиеся в банду солдаты взломали пивной склад водочных королей Зауралья Поклевских-Козелл и устроили общегородскую вакханалию. Присоединившиеся к ним во множестве другие солдаты грабили пивные и винные склады и магазины, спиртное лилось рекой, а главное — вооруженные отряды меньшевиков и эсеров братались с пирующими, тоже грабили и пьянствовали. Опившиеся мародеры шатались по городу, стреляя куда попало, нечаянно ранили и убили несколько ни в чем не повинных горожан. Неведомо, сколько бы еще продолжалась свистопляска, если бы офицеры и студенты университета не составили конный отряд и не разогнали пьяных шаромыжников. В отряде находился и герой Шампани и Арденн старший унтер Павел Драчёв. Выступая на огромном собрании по итогам разгона мародеров, он сказал:
— Нам не нужна умеренная власть. Нам нужна власть, действующая на насильников не плакатами и призывами, а оружием! Необходимо немедленно организовать отряды самоохраны по всем кварталам города.
Созданная квартальная самоохрана целый месяц обеспечивала в Перми порядок. В декабре через город проходил большой отряд моряков Балтфлота, направлявшийся на фронт против генерала Дутова. Матросы помогли местным красногвардейцам разоружить эсеров и меньшевиков и установить наконец большевистскую власть. При голосовании в Учредительное собрание все запасные пермские полки безоговорочно поддержали большевиков. А среди внесенных в списки числился и старший писарь 123-го полка Драчёв.
Однако в окончательный избирательный бюллетень опять просочилось много эсеров, а Павел Иванович туда не попал. Огорчался, но знакомые большевики, с которыми он дружил все больше, успокоили его:
— Не вешай нос, писарь, ходят слухи, что Ленин учредилку не допустит. Иначе зря мы революцию делали — опять власть меж собой поделят эсеришки да меньшевики.
Смешное слово мгновенно утешило — не возвышенное Учредительное собрание, а какая-то там мелкая учредилка. К концу года большевики выступили против лозунга «Вся власть Учредительному собранию!», под которым скрывалось «Долой Советы!». А в январе они и вовсе разогнали учредилку, применив силу, и окончательно показали, кто сейчас в России хозяин. По всей стране разлетелась фраза матроса Железнякова «Караул устал!», которую он произнес, закрывая последнее заседание.
К этому времени в Перми вся власть уже перешла к Советам. Павел Иванович присутствовал в городском театре на губернском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, где и была провозглашена победа советской власти. В отличие от Москвы, Петрограда и многих других городов, в Перми все прошло без стрельбы и кровопролития.
И наступил мир...
Времяисчисление перешло на новый стиль, и свой двадцать первый день рождения Павел Драчёв впервые отмечал не шестнадцатого, а двадцать девятого января. В Бресте советская делегация подписала договор, означавший выход России из империалистической войны. Где-то на Дону собиралась Добровольческая армия, но это не казалось чем-то устрашающим: что могут тысячи обиженных офицеров против миллионной массы трудящихся, готовых с оружием в руках защищать свою власть? И демобилизованный старший унтер-офицер подался в родную Осу, где его радостно встречали отец с матерью, братья и сестры.
В Осе советскую власть установили так же спокойно, как и в Перми. Заработал Совет народного хозяйства, при нем — аптекарский магазин, в который опаленный пламенем войны, повидавший человеческого горя Павел Иванович устроился кассиром. Тихо, мирно...
Отец с матерью сразу стали подбирать невесту, но ни одна девушка доселе не тронула его сердце. Нравились, увлекали, но так, чтобы вверить судьбу, — ни одна. Отец упрекал:
— Я в твои годы уже тебя родил!
Но и это не действовало.
— Успеется.
Наступило лето. С одной хохотушкой он даже закрутил, подолгу гуляли вдоль нескончаемого берега Камы, плавали в широкой русской реке, в парке ели пирожные, катались на каруселях... Но что дальше?.. И когда в конце первой недели августа его мобилизовали, он испытал облегчение и, прощаясь, намекнул девушке, что может искать себе в женихи другого. Она, легкая по характеру, не особо-то и обиделась.
Ну, здравствуй, Рабоче-крестьянская Красная армия! Прощайте, погоны старшего унтера, голубые с тремя белыми поперечными лычками, нет больше никаких погон, отныне он — красноармеец, единая для всех бойцов категория. На голове — фуражка с красной звездой, в центре звезды — желтые плуг и молот, на груди — красный кумачовый бант. Говорят, что в центральных районах уже вовсю раздают нагрудные знаки в виде такой же звезды, как на фуражке, но в окружении лавровой и дубовой веток, однако до Пермской губернии такая роскошь еще не дошла.