Александр Сегень – Альпийские снега (страница 68)
Ната и Геля пожалели его, подошли и обняли. Чойбалсан погладил их по головкам, встрепенулся, глянул орлом:
— А что это у нас песня не звучит?
Он хлопнул в ладоши и приказал петь песню о Чингисхане и сам принялся подпевать.
— О чем эта песня? — спросила Мария Павловна, когда пение затихло.
— О том, что не важно, кто твой отец, а важно то, кто ты, — ответил держатель величия. — В Монголии постоянно пытаются возродить обычай почитать человека за его предков, по роду-племени. Но когда появляется великий правитель, он отменяет этот вредный обычай и выше всего ставит то, какие у человека качества. В песне и поется о том, как Чингисхан ценил людей по их достоинствам, а не по знатности. Ведь таким же был в России царь Петр. И такой же сейчас Сталин. Я тоже смотрю не у кого какой отец или дед, а какой ты сам, какую пользу приносишь. Так ты говоришь, приготовишь хуушуры лучше? — с вызовом спросил он Марию Павловну.
— Завтра же, — тоже с вызовом ответила она. — Во сколько принести?
И на другой день ни свет ни заря она уже месила тесто, рубила сечкой в деревянной ступе баранину и говядину, лук и чеснок, петрушку и укроп, и еще что-то секретное из потайного мешочка, который она привезла с собой из Новосибирска. Растапливала на огне костра бараний жир, покуда казан не заполнился им наполовину. Девочки хоть и сони-засони, а проснулись посмотреть на мамину стряпню. Хотели даже помочь, чтобы заслужить отмену наказания: по возвращении с праздника отец объявил, что на год лишает их сладкого, а мать его поддержала, хотя и добавила: «Не на год, но на полгода точно».
— А мама шуры-муры готовит, — сказала Ната пробегающему мимо отцу.
Павел Иванович спешил по делам и не сразу понял:
— Какие шуры-муры еще? А, хуушуры? Не шуры-муры, а хуушуры.
— Во-во, это самое.
— Смотри, мать, не осрамись, обещала приготовить вкуснее, чем лучший тогооч Монголии.
— Иди куда шел, отец! — возмутилась Мария Павловна. — Обещала — значит, выполню, мое слово — как монгольское «да».
— Ну ладно, через три часа приеду, и пойдем угощать Чойбалсана.
— Колбасана, — не сдержалась и захихикала Ната.
— Ну-ка, там! — топнул ногой отец. — На два года оставлю без сладкого! Это плохая шутка. Все равно что Сталина назвать... А то я буду звать тебя Надей. Может, хотите, чтоб меня расстреляли?
— Не надо! Конечно, он Чойбалсан. На ихний чай с маслом похоже: чай-пей-сам. Все, молчу, молчу! Конечно же Чойбалсан.
— Был такой завоеватель — Тамерлан, — вмешалась мать. — Он приказывал болтунам отрезать языки и говорил: «Твой главный враг — язык, и я избавляю тебя от главного врага».
Вчера держатель величия велел принести хуушуры в полдень, когда он будет после пиршества отпаиваться кумысом. И точно в полдень жена в сопровождении мужа отправилась с полной корзиной монгольских чебуреков, от которых шло такое благоухание, что дух захватывало. Девочек заперли дома в качестве наказания.
Чойбалсан жил там же, где и работал, в здании комиссариата обороны на площади Сухэ-Батора, по-монгольски Сухбаатар дуурэг. Пройдя через множество постов охраны, муж и жена дошли наконец до большой комнаты, в которой на ковре восседал руководитель страны, монгольский Сталин. Он пил кумыс и выглядел слегка опухшим после вчерашнего, но вполне бодрым и даже грозным. Жестом пригласил гостей разделить с ним завтрак.
— Если и впрямь хуушуры окажутся лучше, награжу по достоинству.
— А если нет, прикажешь казнить? — спросила Мария Павловна.
— Просто огорчусь, — вздохнул он, явно не предвидя победы русской женщины над лучшим тогоочем.
— Не будет огорчения, — уверенная в себе, произнесла русская женщина, снимая с корзины полотенце и протягивая двумя руками угощение.
Чойбалсан взял один чебуречик, внимательно посмотрел на него, будто определяя, живой он или нет, потом понюхал и наконец откусил. На лице у него вспыхнуло удивление.
— Что это? И впрямь вкуснее! С них не капает жир, но при этом они сочные, и вкус такой необычный и приятный. Как по-русски говорится, аромат. Ты уже пробовал, Павел Иванович?
— Конечно, я не мог не попробовать, прежде чем нести. Мне понравилось, но не мне определять, насколько они лучше или хуже монгольских.
— А в чем тут секрет?
— Секрет на то и секрет, — сказала Мария Павловна.
— Что, даже мне не откроешь?
— Даже тебе. Но твоей хозяйке открою, чтобы она могла тебя угощать. Если, конечно, тебе понравилось.
— Мне очень понравилось! — воскликнул Чойбалсан, хватая второй чебуречик и торопливо откусывая от него половину, словно боясь, что отнимут. — Сейчас я позову жену.
Жена явилась не сразу, а лишь с третьего зова. Видно, наряжалась и прихорашивалась. На ней был дээл изумрудного цвета, а на голове не хилэн малгай, а белый французский берет, и пахнуло от нее волной французских духов. Маленькая, миловидная, кругленькая, по-своему красивая, но, хоть убей, ничуть не похожа на Марию Павловну, а Мария Павловна не похожа на монголку, хоть и широкие скулы. Она поклонилась гостям и кротко подсела к завтраку, но при этом глянула таким гордым взором, что не осталось никакого сомнения — это жена держателя величия. Чойбалсан указал ей на хуушуры и долго что-то рассказывал — как видно, историю их появления тут. Жена вскинула бровь, мол, ну-ну, знаем мы таких, осторожно взяла чебуречик, понюхала, рассмотрела, откусила совсем чуть-чуть, потом еще чуть-чуть и стала уплетать за милую душу. Чойбалсан рассмеялся:
— Ну, ваша победа!
Жена что-то спросила его, и он перевел:
— Спрашивает, в чем секрет? Почему они не сочатся жиром и что добавлено внутрь?
— Ладно, открою, — смилостивилась Мария Павловна. — Я после жарки оборачиваю их влажным полотенцем и немного томлю в остывающей печи. А в начинку добавляю... — И она протянула жене Чойбалсана мешочек.
Та взяла, открыла, понюхала, улыбнулась и спросила:
— Энэ ю вэ?
— Спрашивает, что это.
— Это сибирский кмин. Семена сибирского кмина. У вас он тоже растет, но надо искать.
— Тмин? — переспросил Чойбалсан.
— Не тмин, а кмин. К-мин, — поправила Мария Павловна.
— Поможешь искать?
— Помогу.
Чойбалсан снова рассмеялся, съел третий чебуречик, запил кумысом и громко хлопнул в ладоши, после чего в комнату внесли пышный наряд — дээл вишневого цвета, шитый золотыми узорами и усыпанный драгоценными камнями, ярко-оранжевый кушак и высокий головной убор, тоже вишневый, с боков свисают жемчужные нити, а еще справа и слева как бы рога из черного конского волоса, препоясанные золотыми запонками.
Одетая во все это, Мария Павловна предстала в особой красе и теперь действительно сделалась похожа на монголку. Чойбалсан качал головой, цокая языком, жена его улыбалась, то и дело нюхая мешочек с сибирским кмином, явились музыканты и заиграли на народных инструментах, щипковых и струнных, жены стали танцевать — сначала жена Чойбалсана, потом жена Драчёва, мужчины сидели и хлопали в ладоши, а маршал пояснял дивинтенданту:
— Это наряд очень высокопоставленной женщины, пусть она надевает его по праздникам. А тебе сейчас тоже подарим дээл. Два дээла. Один на праздники, другой чтобы ходить. Гораздо удобнее, чем ваша одежда.
Потом он взял у одного из музыкантов его трехструнный инструмент, нечто среднее между гитарой и балалайкой, и стал сам играть, а Мария Павловна воскликнула:
— Вспомнила! Вы приходили к нам в гимназию играть на этой длинной балалайке вместе с другими монгольскими студентами.
— Это не балалайка, а шанза, уважаемая, — улыбнулся Чойбалсан, не переставая играть.
— Только вы тогда были... — И она провела по щекам пальцами, как показывают худого.
— Правда, — засмеялся маршал. — Это я сейчас стал мордатый. Я тоже помню, как мы ходили играть к вам в гимназию и потом долго спорили с ребятами, русские девушки красивее монгольских или нет. А я говорил, что такие же красивые. Ну-ка, сделайте так. — И он указательными пальцами оттянул себе уголки глаз, как русские показывают японцев, китайцев или монголов.
Мария Павловна послушалась, и он снова захохотал:
— Монголка! Как есть монголка! Дывынтындант, посмотри на мою жену и на свою. Как две капли сестры!
Домой Драчёвы вернулись с дорогими подарками, и девочки огорчились:
— Ну вот, сами ходите, а нас не берете!
— Это вам Колбасан подарил? Ладно, ладно, не Колбасан. Чой-то там.
— Ната!
— А Сталина знаете как можно переделать? Всё, всё, молчу!
— Вот и молчите обе.
— А смешно он сказал: «Как две капли сестры», — со смехом вспомнила Мария Павловна.
Глава двадцать восьмая
Япона мать
С первых дней пребывания в Монголии Павел Иванович окунулся в работу, ездил по местам дислокации, налаживал их обустройство. Чойбалсан не обманул — недаром гласит поговорка: «Монгольское “да” звучит как клятва», — постоянно оказывал покровительство, во всем помогал. И любил при случае угостить Драчёва, побеседовать с ним за чашкой чая.
— Ну и где теперь Гэндэн? — спрашивал он, торжествуя. — Вместо него теперь Аман. Так, мелкий плакса. Он в кулаке у меня. А Гэндэна я отправил в Крым отдыхать. Чтобы тут не мешал. Как сказал Сталин про Троцкого: «Дальше едешь — тише будешь». Ха-ха-ха! Ну что, дывынтындант, по-прежнему не пьешь? А может, выпьешь, споешь? Ты ведь артист Большого театра?