Александр Сегень – Альпийские снега (страница 57)

Вызвав его к себе на Гоголевский бульвар, Хрулёв первым делом пригляделся к своему любимому подчиненному:

— Молодец, Повелеваныч, выглядите на ять, не то что в декабре и январе. Мне бы тоже не помешало в Архангельское.

— Рекомендую, Андрей Васильевич, хотя бы на несколько денечков.

— Подумаю. Тут вот какое дело. Вчера ко мне лично сюда заезжал Верховный. Я доложил о том, как у нас дела с тылом. Отметил, что обеспечение войск после провалов сорок первого года поставлено на должную высоту. Благодаря тому, что у нас есть такой главный интендант.

— В частности.

— Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи и беспокоиться не о чем.

— Радостно слышать.

— Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевые заслуги», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

— Это очень мудрое решение.

— Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая — винтовая. Вот, собственно, и все. Желательно завтра получить эскизы.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге, в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлек его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем не где-нибудь, а в конторе «Губкин–Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали — «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

— Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня еще есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для нее наименование — Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

— А еще про нее поется: «Идет война народная, священная война», — напомнил Кузнецов.

— Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где, помимо слов «За воинскую доблесть», будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь еще в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и еще... Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

— Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку, с тех пор как вечером Палосич привез хозяина Кремля, этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

— Ну, что у вас, ребята? — спросил он по возможности бодрым голосом и подошел к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо. — Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись: «За воинскую доблесть».

— Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте еще вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, — одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом — меч и знамя, внизу надпись: «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором — «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу, над мечом.

— «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза, — сказал Дмитриев.

Еще через пару часов собрали все лучшие эскизы: четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своем кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

— Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, — сказал главный по тылу. — Но вы еще пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, все имело свое законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трех месяцев 1942 года: «Большие потери колесного обоза были восполнены за счет поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своем сильно изношенным. В течение зимы...»

Как раз в это мгновение открылась дверь, и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

— Здравствуйте, Повелеваныч, — хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. — А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. — И он ничтоже сумняшеся уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. — Можно курить?

— Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

— А сами не курите?

— Простите, не завел такой привычки.

— Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли все лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чем-то недостачи?

— Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удается чем-то их замещать.

— Например?

— Например, есть нехватка колесных полевых кухонь, но мы их заменяем переносными очажными. Это временно. К лету надеемся полностью наладить поставку полевых.

— А почему получилась такая нехватка?

— А тут нечего греха таить, товарищ Сталин, стремительность отступления. Много чего досталось врагу, не только полевые кухни. Но что утешает — немцам в основном достались устаревшие варианты кухонь 2-КО, от которых мы после Финской войны отказались. Благодаря Андрею Васильевичу. Именно он приказал разработать новые модели.

— А ведь я ни черта не знаю о полевых кухнях! — откровенно признался Сталин. — Помнится, когда я воевал, у нас были какие-то маргуши и какие-то выжимайлы. Это что такое было?

— Это, товарищ Сталин, так в просторечье назывались кухни Маргушина и кухни Грум-Гржимайло.

— Ах вот оно что! А кто вообще придумал полевые кухни?

— Насколько мне известно, первые чуть ли не при Наполеоне. Большой бак наполнялся водой, внутрь вставлялся медный бачок, снизу — дровяная печка. Замечательное изобретение. Благодаря водяной бане пища в котелке не пригорала, а кипяток использовался для чая. Наша армия тогда варила пищу только на кострах, а наполеоновская кухня ставилась на одноосную коляску с подвеской Кардана — и нате вам, пожалуйста, можно готовить во время передвижения. Драпая, французы бросили все обозы, и множество таких кухонь досталось нам в качестве трофея.

— И тогда?..

— И тогда они долго лежали бесхозными, и лишь при царе Александре Втором начали ими заниматься, усовершенствовали. И к концу прошлого столетия в российской армии полевые кухни считались лучшими в Европе.

— Все-таки у нас немало головотяпства, а при царях гораздо больше было. Это ведь Салтыков-Щедрин такое слово придумал? — сказал Сталин.