Александр Сегень – Альпийские снега (страница 56)

— Любовный треугольник... — с укором вздохнул Драчёв.

— Да уж, он самый, — с печалью вздохнул Арбузов. — Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки...» На самом деле это ад. Причем ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник... Ему достается пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его все устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину и, когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она... Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет — вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

— Меня, к счастью, судьба миловала, — посочувствовал интендант.

— А меня всю жизнь бьет! — воскликнул повар и нервно рассмеялся. — Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того как все разрешилось, недолго страдал. Сумел на все посмотреть сатирически.

— Как же все разрешилось?

— Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

— То есть?

— Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого все и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то все знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

— Это нехорошо, — снова дал мягкую оценку интендант.

— Это вообще подло! — воскликнул повар. — В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил все оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Ее рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

— Это уже... — пробормотал Павел Иванович.

— Это уже сумасшествие, — договорил за него Василий Артамонович. — А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, — говорю, — не знаю, о чем речь». — «В каком смысле?» — «А в таком, что я вообще не знаю, кто вы такая!» — сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? — удивилась она. — Ну, тогда прощайте». И, дернув плечиком, удалилась.

— Это ты правильно поступил, — похвалил Павел Иванович.

— Не спеши меня воспевать, — возразил Василий Артамонович. — Да, в тот день я поклялся, что все кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те — для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

— Да уж...

— Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни все было чисто, честно... Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи — «чистота» и «честность».

— Это ты верно заметил.

— А еще чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я, как повар, имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что все в жизни — будто когда чеснока слишком много съешь: от всего тошнило, все вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

— Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

— Увы, мой дорогой генерал, нет.

— Как же так?!

— Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-арбузовски. А улучив момент, стала мне нашептывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

— Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, — усмехнулся Павел Иванович.

— У нас с тобой много близких попаданий, — согласился Василий Артамонович. — Но не совпадений. В чем-то мы даже антиподы.

— Но при этом родственные души.

— В чем-то.

— И что же, ты снова подпал под ее чары?

— Увы, мой дорогой Фигаро. Наши уроки музыки возобновились. Но теперь, после того как я видел ее мужа и детей, меня, кроме ревности, жег на углях сильнейший стыд. Они все трое были очень симпатичные. Хорошие. А мы с их женой и матерью — подлецы.

— Страсть она и есть страсть, — желая хоть как-то оправдать собеседника, произнес главный интендант Красной армии.

— А страсть и любовь разные понятия, как думаешь? — спросил повар. — Вот у вас с женой любовь. А у меня с Зиной скорее страсть, чем любовь. Правильно?

— Возможно. Тебе надо было настоять и жениться на Зинаиде. И превратить страсть в любовь.

— Я предлагал. Даже предлагал дочку взять к нам, а сына оставить отцу. Хотя, если честно, стать укротителем чужого ребенка не очень хотелось. Но она ни в какую. Ее все устраивало. Жить в хорошем доме для высокопоставленных военных, при хорошей зарплате мужа, не травмируя детей, ездить в санатории на Черное море... Ну и все такое. Или все это разрушить, жить с каким-то сосисочником, пусть даже интересным, в коммунальной комнатенке. А когда такая жизнь станет отвратительной, неизвестно, захочет ли муж взять ее обратно.

— Да уж, положение!

— Хуже некуда. Когда Зина исчезала, я жил в аду, клялся себе бросить ее, но тосковал по ней. Когда она являлась на наши занятия музыкой, наступал рай. Но рай грешный. Рай посреди ада. Рай, в который изо всех щелей сквозил ад.

— У тебя такая образность мышления! Тебе бы писателем.

— Пробовал. Плохо. Язык хорошо подвешен, а писательского дара ноль. Писательство бы спасало...

— Но ты ведь не только тосковал с утра до вечера? А любимая работа?

— Это конечно. Работа — мое бомбоубежище. А в тридцать восьмом жизнь моя неожиданно изменилась к лучшему. Весной тридцать восьмого меня пригласили шеф-поваром не куда-нибудь, а в бывший «Люкс», который после революции стал «Метрополь». На той же Садовой, что и Юсуповский сад, но в двадцати минутах ходьбы, рядом с Невским проспектом, в районе Гостиного двора.

— Даже не представляю, где это, — усмехнулся Драчёв.

— Ну конечно, не ленинградец же, — с пониманием отнесся Арбузов. — А главное, дали отдельную однокомнатную квартиру в районе Николаевского вокзала, при советской власти — Октябрьского. И тут я не мог не воспользоваться ситуацией. Ничего не сказал Зине. Она — в Юсуповский сад, а там в моей сосисочной уже другой работает. Она — в квартиру Римского-Корсакова, а там в моей комнатенке уже другой жилец.

— Так все и кончилось между вами?

— На тот момент да.

— То есть? А потом...

— Потом — другая история. Ты, Павел Иванович, уже носом клюешь. Так что в следующий раз дорасскажу свою плутовскую жизнь.

— Это правда. Клюю. Хотя и очень интересно тебя слушать. У нас, надеюсь, еще много вечеров будет.

Но только они разбрелись по своим комнатам, как за окнами заорала сирена воздушной тревоги, застучали зенитки. До чего ж не хотелось вставать, бежать в бомбоубежище, сидеть там невесть сколько!

— Давай полчасика хотя бы подождем, — предложил Арбузов, пока еще не освоивший ходьбу на протезе, пусть даже искусно сработанном.

Подождали полчасика, потом еще полчасика. Сирена не стихала.

— Придется вставать, — пробормотал Драчёв, но сам тотчас провалился в сон.

Арбузов слушал вой, намереваясь разбудить главного интенданта РККА. Но воздушная тревога, начавшись в половине одиннадцатого, в полночь затихла. Он посидел еще немного в комнате генерала, со вздохами вспоминая любовную историю своей жизни, да и отправился спать в отведенную ему детскую.

Глава двадцать четвертая

Отечественная война

На другой день, придя на работу, Павел Иванович узнал о новой ночной бомбардировке Кремля. Фугасная бомба упала в Тайницкий сад напротив Безымянной башни и точно угодила в грузовик со снарядами и винтовочными патронами, взрывной волной выбило стекла в здании Кремлевской комендатуры. К счастью, никто не пострадал, но появилось тоскливое ощущение, что прошлогодняя осень возвращается и снова будет отступление, потеря подмосковных городов, паника, снова станут каждый день бомбить.

На Юго-Западном фронте до конца марта шла наступательная операция, так и не достигнувшая поставленной цели — овладения Мариуполем ради выхода к Азовскому морю. Немец, который под Москвой показался дрогнувшим, теперь согнал с себя спесь, на всех фронтах сосредоточился, и становилось понятно, что летом снова пойдет в наступление.

И в этой обстановке тягучего ожидания главный интендант Красной армии получил от своего прямого начальника совершенно неожиданное задание.